Страница 84 из 164
— Холодно мне, Касенька, горько одному в чужой земле…
Взвилась поземка, до колен Касе достала.
— Пойдем со мной, родная моя… Пойдем…
— Да я лучше к черту пойду, чем с тобой! — вырвалось у Каси — и все вдруг изменилось.
Стало тихо, серебристый звон и шелест исчезли, звезды на небе затаились и месяц стал будто бы просто месяцем, перестал смеяться над Касей. И ветер стих, и поземка улеглась, но темнота над головой и тени под ногами будто бы гуще стали. Не исчез колдовской мир вокруг Каси, но изменился, пострашнел.
В спину Касе уперся чей-то колючий взгляд, голова закружилась и через миг стоял рядом перед ней Демьянка, ухмылялся, подбородок задирал, сам маленький — а страшный такой, что Кася пожалела о своих словах.
Неслышная тень пронеслась над головой, махнули мягкие крылья. Филин упал на Богдана сверху, вцепился когтями в плечо, заколотил крыльями. Они оба повалились в снег, Богдан исчез, будто под землю ушел или поземкой рассыпался, а Казимир заворочался. Было ему хуже после стычки с Жданой, повязка слетела, обнажив пустую черную глазницу и страшный ожог на половину лица.
— К Тонде, к Тонде ее отнеси! За Полесские земли! — хрипло крикнул Казимир, пытаясь подняться. — К мельнице на берегу Варты!
Был он сейчас, как большой неуклюжий жук, упавший в миску с медом и увязший в нем лапами.
— Скажи, что Казимир Кирьяновский просит его оплатить долг помощью госпоже Катаржине! Кася, запомнила? Я прошу его рассчитаться помощью тебе!
Демьян подошел к ней, встал рядышком, дернул за руку — рукавица давно слетела и прикосновение к ладони чертовых горяченных пальцев обожгло. Кася поняла, что замерзла страшно, что колени у нее дрожат, что пальцев на ногах она не чувствует совсем, а на руках — еле шевелятся. Что губы потрескались, что глаза слезятся, что в голове будто кузнечный молот ухает, а платок спозл и в уши мороз дышит страшным холодом.
— Ну, госпожа Катаржина, — маленький Демьян поднял на нее колючий взгляд — в темноте сверкнули будто алые огоньки. — Куда тебя отнести? Выбирай! Могу к батюшке доставить. Могу — к стенам монастыря святой Серафимы, грехи замаливать. Могу попробовать жениха твоего найти, посмотришь, как он без тебя поживает, — черт коротко рассмеялся. — Но это если мы его найдем. А могу, как господин Кирьяновский просит, к одному колдуну. У него управа на твою напасть найдется, не бойся.
— Откуда знаешь? — просипела Кася.
— А я все знаю, — усмехнулся Демьян. — И про тебя, и про Богдана теперь знаю. И про Ждану. И про господина Кирьяновского, — он перевел взгляд на Казимира, который корчился от кашля на снегу. — И про колдуна Тонду, что на мельнице живет, тоже слышал.
Белый снег, черные тени. Алый отблеск в глазах черта. Касин платок в ночи — тоже алый, что кровь, на снег пролитая.
— А что ты возьмешь за помощь? — спросила Кася.
— Душу твою. Кусочек ма-а-аленький, — черт показал щепотку мальчишескими пальцами. — Не бойся, еще останется.
На снег села сорока, потом другая.
— Думай, Кася, решай, — прошелестел голос Демьяна, не мальчишеский, а тот, другой.
Жаркий, страшный, от которого в груди сердце екает и язык во рту немеет.
Она увидела Ждану в рогатой кичке, в бусах и платках, раскинувшую руки, как сорочьи крылья. Блестели глаза ведьмы, зубы-жемчуга белели в широкой улыбке, и было в ней человеческого сейчас меньше, чем в Богдане-мертвеце.
— Помоги мне, Демьян! — выдохнула Кася. — Наилучшим способом помоги!
— Будет сделано, госпожа Катаржина, — с мальчишеским весельем ответил черт и мир вокруг закружился.
II
Мир перевернулся с ног на голову, закружились звезды, засвистел в ушах ветер. Стало холодно, звонко и ярко. Под ногами распростерлась бездонная темнота, а над головою — о, над головою танцевали созвездия и месяц молодой, двурогий, подмигивали Касе из-за кружевных облаков.
— Как красиво… — выдохнула она, и тот, кто нес ее по этому пути, большой, черный и страшный, усмехнулся.
Проносились мимо леса, заснеженные поля и болота, блеснуло зеркалом полузамерзшее озеро, белокаменный город на его берегу стоял, мигал огнями на стенах. Спали деревни под снегом, чернели в реках полыньи. Бежали волки по белому полю, крошечные точки на серебряном снегу. Сияли далеко на севере зеленые всполохи: красивые, неведомые, страшные, переливались огнями, как драгоценные камни.
— Что это? — не спросила — подумала Кася.
— Северная корона, — ответил большой, черный и страшный глухо. — Небеса сияют.
— А почему?
— А потому что чудо божье!
Они поднялись высоко-высоко, так высоко, что Касе показалось — видит она весь мир, и чернеющую громаду моря на западе, и высокие скалы на востоке. Выше она оказалась, чем птицы летают, выше, чем облака ходят, и месяц стал близок — руку протяни и коснешься его.
— Ша, дурная! — снова усмехнулся большой, черный и страшный. — Не дотянешься!
И рассмеялся, а месяц ему ответил таким же звонким, переливчатым смехом.
Кася посмотрела вниз: проплывали там незнакомые совсем места. Голова кружилась, перед взглядом все плыло. Он потянулась к вороту, чтобы найти цепочку, на которой носила иконку, сжать ту в ладони — а не было ничего на шее.
Демьян то ли почуял, то ли заметил — расхохотался:
— А все, Кася, а все! — сказал он певуче. — Слетела!
Кася не успела ни испугаться, ни расстроиться, потому что мир еще раз перевернулся — с головы на ноги встал, и очнулась Кася в лесу. Густой темный ельник окружил ее, встал вокруг, как молчаливые стражи. Переплелись ветви и тени их, брошенные на снег.
— Вот мы и на месте, госпожа Катаржина, — сказал Демьянка.
Он снова был мальчишкой и стоял рядом с ней, потирал ладони друг о дружку.
Кася мерзла, до костей ее холод пробирал.
— Сейчас с тебя плату взять или опосля, как к колдуну выйдешь?
— Сейчас, — выдохнула Кася.
Чем бы ни оказалась для нее эта плата, она хотела побыстрее с этим разделаться.
— Как знаешь, — ответил Демьян и глаза его огненно блеснули.
И Касе стало… нет, не больно. Печально до одури, до брызнувших из глаз слез, до сжавшегося болезненно сердца. Будто порвалась внутри у нее натянутая жила, грустно трунькнула, зазвенела последним вздохом — и не осталось ничего, ни хорошего, ни плохого, только безутешная печаль.
Огромная, черная, как ночное небо печаль о том, что неизбежно в конце будет тьма и холод, колючее одиночество и ничего больше.