Страница 64 из 164
— Месяц встал, осветил путь, легла серебряная дорога коню под ноги. Сидит Елица позади жениха, держит его за пояс, а вокруг мир проплывает, реки, поля, облака клубятся, звезды переглядываются. “Где же, — говорит девица, — дом твой, милый? Большой ли он?” “Далеко, — отвечает он. — Пять досок, шестая сверху” “А соседи, — спрашивает Елица, — добрые ли?” “Тихие, — отвечает жених и оборачивается к ней: — Ты, — говорит, — лишнее что взяла? Конь еле ноги волочит. Что это у тебя на поясе?” “Так то четки матушкины”, — лепечет Елица, а у самой сердце в пятки ушло, так страшен лик милого в свете месяца оказался. Тени-то лунные резко легли, кажется, что не лицо родное, а череп скалится. Разозлился ее любимый, остановил коня, сорвал с пояса Елицы четки, сказал строго: “Конь мой от них шарахается, будто змею чует” — и поехали дальше.
— Так не человек то… — охнула одна из девушек. — Четки материны выкинул!
На нее зашипели, а Казимир усмехнулся и выпил до дна чарку.
— Будь ласкова, Жданушка, поднеси еще, — попросил он. — В горле сохнет. Да, четки матушкины выкинул, паскудец, но Елица с коня не слезла, дальше поехала с женихом. И снова начал конь уставать, сбился, копыта еле переставляет. “Что еще взяла лишнее? — спрашивает жених. — Ну-ка, что там у тебя за воротом блестит?” “То батюшкин крест, — выдохнула Елица. — Единственное, что от отца мне осталось! Пощади, милый, не выбрасывай!” Но поздно: остановился конь, сорвал жених крест с шеи Елицы и выбросил. Месяц все выше, звезды все ярче, минул волчий час — время к рассвету близится, а конь снова хромает. Остановился жених, сам спешился, Елицу на землю опустил — вокруг них поле, как мертвое, белым-бело и ни следа нет, ни коня, ни человека, ни волка. “Что в сумке у тебя?” — спрашивает жених. “Так рубашки наши, приданое, — отвечает Елица. — И молитвенник. От братца остался” “Выброси, — велел ей милый. — Если меня любишь — выброси. Ни к чему он нам, только коню мешает!” Страшно Елице стало: не узнает своего любимого, но делать нечего, не оставаться же в поле одной, — Казимир усмехнулся. — Бросила она божью книжицу, а та и разлетелась на страницы, ветер подхватил — понес во все стороны света, а девица с милым дальше поехали.
— А не так-то прост жених тот!
— Кабы сам черт за девкой не пришел! Зря на бога наговаривала — вот и подшутила над ней нечистая сила.
Казимир похлопал себя ладонью по колену, призывая к тишине.
— Месяц до края небес дошел, звезды гаснуть начали. Тогда-то и доехал конь женихов, остановился у кладбищенской ограды. Видит Елица: в земле могила свежая выкопана, а креста нет, и поняла все — и с кем ехала, и что за дом такой, о шести досках, и что за соседи тихие. Смотрит на милого своего — а тот бледен, сквозь кожу тонкую череп проступает, губы все сгнили — зубы торчат наружу, глаза ввалились. “Что, — говорит, — смотришь? Неужели не узнаешь любимого, за которого бога ругать вздумала?” “Узнаю, — говорит Елица, а сама думает, что же ей делать. Кому охота в могилу живым лезть? — Веди, хозяин, в дом! Только ты первый иди, показывай, как живешь” Он и повел, сам в могилу спустился, только рука торчит, зовет Елицу, а та рубашку из сумки достала и говорит: “Сейчас, сейчас, только подам тебе приданое, вот, рубашка твоя, держи!” Вторую достала — тоже жениху протянула. Башмачки свои — по одному отдала, плащ, поясок, безрукавочку свою, косыночку, платье — каждую вещицу протягивала, а сама на небо смотрела. Месяц исчез, звезды погасли, начало небо светлеть будто бы.
Тиша дернула нитку — посыпался с шелестом бисер, но Кася того не заметила — заслушалась.
— Злится жених, да из могилы так просто не выбраться, а Елица ему все подает и подает: чулки свои, рубашку тонкую, все сняла, даже исподнее, осталась посреди кладбища заснеженного одна. “Ну что ты там?” — ворчит мертвец. “Сейчас, сейчас!” — отвечает девица и в сумку свою смотрит, а там бусики лежат стеклянные. Она нитку зубами порвала и по одной бусинке отдала, но рассвет все никак не настает, только полоска румяная разгорается. Елица сумку свою в могилу кинула — и поняла, что вот тут-то смерть ее и пришла.
Казимир снова прервался на настойку — и выпил чарку в полной тишине.
— Тогда выпутала она из косы алую ленту — и бросила ее мертвецу. Ничего у нее не осталось больше, зовет жених, руки тянет, как схватил ее за ногу — и потянул за собой.
Охнула Мила, вздохнула Агнеша, обнял ее покрепче Глеб.
— И тогда заголосил где-то петух, — сказал Казимир с улыбкой. — И власть колдовская в землю утекла. Упал мертвец в черный могильный зев, отпустил Елицу. Когда нашли ее, была жива, замерзла только и поседела. И на ноге у нее с той поры осталось пятно, как кожу содрали. Ну что, — он посмотрел на Злату, на Глеба, а потом — на Касю, которая держала Тишу на коленях, как ребеночка. — Понравился мой рассказ?
***
По домам расходились неохотно, все ждали, вдруг дядька Казимир на еще один рассказ уговорится, но тот был непреклонен:
— Спать пора уже, вон, старик Аглай наш храпит во всю. Может, у тебя его оставить, Жданушка?
— Так оставляй! — усмехнулась Ждана. — И меньшого оставляй. Поспят на лавках, много у нас места.
Снаружи началась метель, густая, злая. Стала темнота плотной, только белые мухи кружатся, как бешеные. Снег набивался под платок, в рукава, врезался в лицо, залетал в нос, рот открыть было нельзя, чтобы не наглотаться снежинок.
Злая непогода, страшная. Про такую Богуслава говорила, что черт с неба месяц украл, а тучи ему помогали, закрыли собой небо. В такие ночи казалось, что мир с ног на голову перевернулся, что нет вокруг ничего, кроме темноты и снега. Любят черти с людьми зло шутить, потому и насылают метели.
Кася шла вслед за Милой, ежась от налетающих вихрей. Кутжа вызывался их провожать. Кася хотела попросить Марьяна, но тот отшатнулся от нее, как будто бы черта увидел, пробормотал что-то и исчез. Это задело, это было как пощечина, как Сенечкины злые слова у колодца. Кася шла и думала: за что с ней так?!
Дома сестры развесили сушиться одежду и сели у печи, распустили косы — тоже сушить. Ясна согрела им теплый взвар, а сама шмыгнула к себе на полати, заворочалась там и вскоре заснула.
Кася слышала, как за окном воет снежная буря, тоскливо и горько, как в доме потрескивает печка, как дышит Ясна и как с мягким шелестом проходит гребень по волосам.