Страница 62 из 164
Казимир Кирьяновский сидел на лавке в окружении девиц и был этим как будто бы доволен. Он поглаживал бороду двумя пальцами и качал головой, внимательно слушая, как девушки наперебой рассказывают ему о гаданиях.
— Тихо, тихо! — он поднял руку, когда галдеж стал походить на птичью драку за брошенную на землю булку. — Давайте по одной!
Кася скользнула ближе, села сбоку от Милы, к печному углу. Ей было холодно, но не от мороза, с которого она пришла. Эти шаги за забором, еле слышный смех, сапог, похожий на сапог Глеба, тот, которым прошлой зимой Кася случайно попала в Богдана, все это пугало до дрожащих рук, до стука зубов, до сжатого страхом горла.
— Касенька, ты чего? — прошептала Мила и приобняла сестру за плечи. — Замерзла?
Кася только кивнула, не стала ничего говорить.
Никогда не была она трусихой! Боялась она многого — змею ядовитую встретить, например, или острой ракушкой рассечь ногу, когда купаешься. Ну или вот лиса больная из леса выйдет — вдруг бешеная? Или крыса прыгнет из-под мешка в кладовой. Или с родными что случится — вот тут-то настоящий страх, а баечки все эти про домовых и банника, Агнешины страшилки, бабушкины рассказы о мертвецах — оно Касю не пугало так, чтобы по-настоящему.
Было в этом щекотное такое, приятное чувство, Кася его любила. Будто бы происходят с кем-то страшные вещи, а ты сидишь в тепле и уюте и хорошо тебе от этого.
А тут иначе все: страх в самое нутро проник, заморозил. Как страшный сон увидела и поверила в него, и проснувшись думаешь, что все взаправду было. И мерещится всякое в темноте.
Только в людной горнице, в шуме голосов, рядом с другими людьми Кася отогрелась, пришла в себя, но все еще вжимала голову в плечи и озиралась, посматривала в темные углы — не сидит ли там кто злой?
Самой смешно и стыдно, не маленькая.
— Вот я и говорю: боязно гадать! Не божье это дело — о судьбе спрашивать!
Говорившая, незнакомая Касе девушка, осенила себя святым знамением и сложила ладони у рта, зашептала молитву.
Сидевшие рядом с ней засмеялись.
— Бог добрый, он простит, раз попросишь, — сказала одна с лукавой улыбкой. — Не во зло же гадать идут.
Кася узнала в ней Злату, Маржанкину подружку — вроде как сосватали ее еще осенью, но жених был из другого города и свадьбу пока не сыграли.
— Зато черт увидит и подшутит зло, — мрачно сказала Агнеша и насупилась.
Было по ней видно: хочет что-то рассказать, но хранит при себе, чтобы поуговаривали.
— Так-так, — Казимир наклонил голову, усмехнулся. — Неужто сам явится?
— А то, — Агнеша довольно сощурилась. — Вот была одна девка, уже сосватана, а жених не мил ей. Так она в полночь зимой у ворот встала, слушает, кто пойдет. А ее оттуда возьми и позови по имени, она вышла — стоит парень пригожий, одет хорошо. Смеется и говорит, мол, нравишься ты мне, зашлю сватов.
Голос Агнеши стал тихим, нарочито вкрадчивым, таким рассказывают секреты и страшные сны. Девушки притихли, парни тоже слушали, переглядываясь.
— И заслал! А родители ее ни в какую, сосватана же уже, плохо будет уговор нарушать. Тогда этот парень сказал, мол, приходи на окраину в полночь, тайно уедем, а там уж обвенчаемся.
Кто-то сплюнул, выругался. Ждана шикнула и пообещала за плевки в доме нахала свиньям скормить.
Агнеша и глазом не моргнула.
— Приходит она в полночь к заброшенной избе, а там богатые сани стоят, на козлах парень статный, кони белые копытами бьют. “Садись”, говорит, “В терем свой отвезу”. Так она и села…
— Вот дура!
Агнеша метнула гневный взгляд.
— Села и поехала. До терема богатого доехали, там стол готов, яства царские, блюда серебряные…
Она принялась перечислять, что на том столе стояло. Казимир слушал внимательно, с отеческой улыбкой, а по лавкам, там, где парни сидели и старшие девушки, пронеслись смешки и шушуканья.
Агнеша не заметила, увлеченная сама же своим рассказом.
— Огни везде горят, а слуг не видно. Поели, пошли спать, — она сделала глубокий вдох. — На пуховую перину.
Смех стал громче. Кто-то спросил, чем же они там занялись, на пуховой перине, но Агнеша только фыркнула:
— А на утро ее в сугробе за оградой нашли, замерзшую, вот ей и перина пуховая!
Кто-то ойкнул, а Злата, остро усмехнувшись, спросила:
— Так если она умерла, кто ж про терем рассказал?
По лавкам прокатились редкие смешки.
Прежде, чем покрасневшая Агнеша успела что-то ответить, Глеб подсел к ней и приобнял сестру за плечи.
— А я другую байку знаю, — сказал он примирительно. — Только она не про черта. Нужна вам такая, дядь Казимир?
Чужак кивнул. Тиша, которая вертелась вокруг него, спряталась под лавкой там, где сидела Кася, пригрелась и заснула, кажется.
Спят ли обезьяны, как детишки?
— В одно село ехал молодой дьячок, — начал Глеб. — Из города. Вот только-только рукоположенный, борода куцая. А село то дальнее, добирался долго, устал по зимней дороге и остановился в деревне по пути. Ему указали на дом старушки-вдовицы на окраине, она его впустила и говорит, мол, сходи в баньку, смой с себя дорожный пот. Сказала, что где взять и куда идти, не стала стращать ни банником, ни чертом, — Глеб усмехнулся. — Хорошая, в общем была старушка, очень набожная. Или побоялась с молодым попом о всяком говорить.
Кася слушала его и понимала, откуда у Агнеши эта привычка — баечки рассказывать и подруг пугать. Голос у Глеба, когда он тихо говорил, становился мягким, журчащим таким, хочешь-не хочешь, а заслушаешься, потянешься к нему. Говорит — и как будто бы даже внутри своих слов улыбается.
— Пошел дьяк в баню, протопил ее, как мог. Вымылся, согрелся, оделся в чистое и, видать, разморило его после баньки, вот он и заснул прям там на лавке. А проснулся, когда совсем уже темно было и баня остывать начала. И слышит — ходит кто-то снаружи, снег скрипит, одежда шелестит… Дверь в сенцах хлопнула, завозились там. Жутко ему стало, конечно, тут уж будь ты трижды дьяком, в чертей не верующим, а молитву читать начнешь.
В печи треснул уголек, резко и зло, и Мила рядом с Касей дернулась. Кто-то испуганно охнул.
Кася вздохнула. Когда в бане кто-то засыпал, то видел нечисть, так всегда было в рассказах. Приятный щекотный страх заворочался в животе.