Страница 33 из 164
Она повернулась к Богдану и сделала страшные глаза.
— Что? — спросил тот тихо.
И не в глаза ей смотрел — на губы.
— Русалка она! — выпалила Кася и отвернулась.
Богдан рассмеялся, хлопнул себя ладонью по колену.
— Скажешь тоже!
— А что? — возмутилась Кася. — Сказалась, что из-за реки пришла, сама холодная, тиной воняет, — правда от той девицы пахло тиной или нет, Кася не могла вспомнить, но ей казалось, что да. — К роднику отвела, а как я бога помянула, так сразу у нее важные дела нашлись. Как есть русалка!
— Ну, русалка, так русалка, — согласился Богдан. — Тебе лучше знать. А ты не разглядела, — спросил он вкрадчиво так, что Кася сразу заподозрила какую-то пакость. — Сиськи у нее большие были? А то я слышал, что у русалок… Ой!
— Девка как девка, — сказала Кася обиженно. — На меня чем-то похожа.
— Значит, красивая.
Кася задрала нос и хмыкнула.
В ручье что-то плескалось, пела невдалеке ночная птица. Солнце медленно садилось за рекой и в небе зажигались звезды. Одна из них, крупная такая, блестящая, как искорка, висела впереди.
— Ладно, — сказала Кася. — Что ты там в городе видел, рассказывай!
— Ох, что я только не видел! — Богдан взмахнул руками. — Птицу княжескую, паулину видел!
— Белого или синего?
— И того, и того. Ходит, что курица, а как хвост раскроет — так ух! Сразу видно, почему княжеская.
— Ну, да, они пушат свои хвосты, как все парни, когда перед девкой надо повыделываться! — Кася павлинов видела, а еще у Софьи было четыре павлиньих перышка, лежали на полочке, красивые — сил нет. — А что еще видел?
— Еще… — он призадумался, уперев пальцем себе в подбородок. — Еще серебряные блюда видел. Ходили с господином Томашем в гости, так хозяева нас угощали. Целый стол накрыли, а на нем пастила всякая, пряники, мед, хлеба, орехи засахаренные — чего только нет! И все на серебре и фарфоре. Я чашку в руки брать боялся, вдруг — расколется, если ее пальцем тронут? Тонкая, как косточка, эта фарфора!
— И что, прямо пастилу ел?
— А что еще оставалось, раз угощали?
— Может, и вина наливали?
— Господину Томашу наливали, но он нам пить запретил, все же по делам обедать ездили, не просто так. Но ничего, — добавил Богдан хитро. — Я потом разок в кабак сходил.
— Разок? — уточнила Кася.
— Ну, два раза, в один кабак, другой и третий, — признался Богдан. — Ладно тебе, что я, пьяница какой? Любопытно же в Торжке в кабаке побывать!
— И на девок посмотреть!
— Было бы время на девок смотреть… ой! — он согнулся, получив легкий тычок в ребра. — Да и какие там в Торжке девки, расфуфыренные все ходят! То ли дело госпожа Маржана!
Кася шумно, возмущенно выдохнула.
— Смотрел на нее и думал, вот, это наша красавица, и Катаржина такая же! Хороши у господина Томаша дочери!
Он шутливо льстил, а Кася шутливо же его подначивала, и от того становилось на душе очень тепло.
— Еще видел церкви из белого камня и каменные стены. Улицы узкие, людей — тьма-тьмущая, и все суетятся, носятся, толкаются. Вот где мы останавливались, там было тихо, все в зелени.
— В купеческой слободе вы останавливались, — сказала Кася, потому что сама там была.
— А как на ярмарку ехать, так чувствуешь себя, как крыса в мешке. И важные все такие — ужас.
— Не понравилось тебе в Торжке? — тихо спросила Кася.
— Жить там не стал бы, — Богдан запустил руку за пазуху. — Но раз господину Томашу надо туда ездить, то и мне придется. Я матушке подарок купил, пояс красивый, и девочкам привез сладостей, и Сене одежку… И тебе, Кася, кое-что привез. Дай руку!
В носу защипало от странной радости. Кася протянула ладонь — и Богдан положил в нее что-то маленькое, гладкое, теплое — нагрелось, небось, у его груди. Шнурочек со стеклянной бусинкой, маленькую подвеску. Такую можно и на шее носить, и в косу вплести, и к вороту приколоть булавкой.
— Красивая… — пробормотала Кася, не зная, еще сказать.
В сумерках цвета уже не разглядишь, но бусина была темной, поблескивала едва-едва и будто бы отливала красным.
— На свету завтра посмотришь — как самоцвет сияет! На самоцветы я пока не заработал, но вот ее увидел и подумал, что красивая, да… — он поднял голову — их с Касей лица оказались прямо напротив. — Прямо как ты. Давай, помогу завязать узелок?
Пальцы его шевелились у Касиного затылка и от этого в животе что-то теплое будто бы зрело, пылало. Щекотно было немного, меж лопаток мурашки бежали, и еще не хотелось, чтобы оно заканчивалось, но что там делов — узелок на шнурочке завязать?
— Спасибо, — сказала Кася, трогая бусину, которая легла между ключиц.
— Да пожа… — договорить он не успел, потому что Кася набралась смелости — и поцеловала его в губы.
Она раньше не целовалась никогда и было это неловко, мокро и все же приятно. И мурашки по спине бежали, и мир вокруг будто бы взял — и перестал существовать со всеми его звездами, ручьем, ночной птицей в кустах и шелестом камышей. Ладони Богдана лежали у Каси на талии, жарко от них было — что от печки нагретой.
Касе казалось, что она все никак не распробует, что же в этом такого — в поцелуях тайком, а потом что-то щекотно коснулось ее босой стопы — и Кася, взвизгнув, отпрянула от Богдана.
Под мостом раздался еле слышный всплеск.
— Ты чего? — удивленно выдохнул он. — Кася? Что случилось?
Это веточка. Это просто веточка, растущая из ручья. Вон, колышется в сумерках, дрянь такая. Умела бы смеяться — смеялась бы над ними.
Руки все равно дрожали и ноги были — как тесто. Кася села назад и, по-дурному посмеиваясь, потянулась за башмаками.
— Ветка камышовая, — сказала она Богдану. — По ноге мазнула, а я испугалась, как дура. Пойду я, а то искать будут.
— Давай провожу!
Вечер был прохладный, свежий, с легким ветерком, хороший вечер конца лета. Пахло спелыми яблоками — в садах Старореченская уже зрел урожай, печным дымом, скошенным сеном, древесиной — кто-то решил сладить новенький пристрой, приготовил бревна. Под ногами сначала вилась узкая тропка, высокая трава щекоталась и кололась, а потом начался настил, а с ним — богатые улицы, высокие заборы, за которыми стояли крепкие дома.
Тут-то Кася и сказала Богдану, что дальше дойдет одна.
— Что, боишься, подружки увидят тебя со мной и от зависти лопнут?
— Нет, — Кася покачала головой.
— Матушка строгая наругает? — понял Богдан и признался полушутливо: — Сам твоей матушки боюсь.