Страница 20 из 164
— Мукой, — Мила снова зашевелилась — повернулась к Касе, схватила ее за руку. — Только она осыпается быстро, вся в ней будешь. А тебе-то что? Чего вспомнила среди ночи?
Она ворчала.
— Да так… — пробормотала Кася.
— Еще клюквенным соком можно, — ответила Мила сонно. — А брови углем рисовала. Спи давай.
Кася немного еще поворочалась и заснула.
Днем Аника-Вельгемина пришла, как ни в чем не бывало, и няньки пришли с ней. Заявились втроем после обеда, у панны лицо было такое блаженное, такое довольное, что тошно становилось. Кася помогала Ясне и домовым прислужницам собирать со стола посуду. Смотреть, как за крепость бьются, она не пошла, хотя никто не запрещал. Виноватилась, значит, как Ясна сказала. Сама себя наказывала.
Аника-Вельгемина была одета, как вчера, в Касино платье. Только волосы причесала не так.
— Панна Катаржина, я иду с вами сегодня… вечерять, — слово это она произнесла осторожно, будто пробовала, как звучит — Кася так же ночью про себя повторяла этот “маскерад”, примерялась к нему.
— Как здорово, — сказала Кася так, что любой бы понял: ей не кажется, что это здорово.
Но Аника-Вельгемина не поняла. Она улыбнулась лучисто и попросила:
— А вы меня заплетете, как надо? Как тут принято у девушек? И расскажете все? — и добавила, подойдя ближе, на ухо Касе: — Я без нянек буду. Уговорила их с трудом. Ну пожалуйста, панна Катаржина! Возьмите меня с собой!
— А если меня не отпустят, панна Аника-Вельгемина? — спросила Кася строго. — Может, меня наказали за то, что вчера с вами на санях каталась, не сказавшись?
— Ах, — панна махнула ручкой. — Я велю вашей матушке вас отпустить!
Кася бросила взгляд на нянек, которые мялись у порога столовой, две старые курицы.
— Ясна! — крикнула она. — Надо бы чаю гостям сообразить! Садитесь, пани, садитесь! Что вы встали?
***
Из Аники-Вельгемины вышла красавица, каких поискать! Кася собой была довольна, постаралась она хорошо. И косу заплела ровную, гладкую, и брови паннины, белесые, сурьмой зачернила, и муки на белила не пожалела — и даже свеклу нашла, чтобы румянец на бледных щеках нарисовать.
— Что вы делаете, панна Катаржина? — спросила Аника-Вельгемина, пока Кася, сосредоточенно поджав губы, прикладывала свеклу к ее щекам.
— Красоту навожу.
— А разве так принято?
— У нас принято, чтобы девица была черноброва и румяна. Вон, как я, — соврала Кася.
— Но панна Василинка же светленькая…
— Василинка не панна, — поправила ее Кася. — И вы ее видели, когда мы гуляли. А сейчас вы вечерять идете.
Солнечный свет за окном стал уже закатным, красноватым, огненным. В полутьме они с Аникой-Вельгеминой спустятся вниз, в полутьме дойдут до дома, где сегодня собирались молодые, завернутся в платки — главное, всю красоту не смазать! — никто, кому не надо, не заметит. Главное, чтобы матушка не зашла сейчас и не увидела, или няньки благородной панны нос не сунули.
— У моей матушки тоже есть краски и притирания, — сказала Аника-Вельгемина. — Порошки всякие и толченые драгоценные камни. Но мне нельзя ими пользоваться, пока замуж не выйду. Даже трогать нельзя!
И правильно, подумала Кася.
У Софьи тоже были баночки всякие и коробочки с румянами, но та, пусть и не запрещала дочерям совать в них носы, красоту наводила редко.
— У нас люди простые, панна Аника-Вельгемина, — ответила Кася. — Уголь да свекла, если сурьма есть — считайте, повезло.
Когда Аника-Вельгемина окажется в избе, среди других девушек и парней, она, конечно, поймет, что Кася ее обманула. А Кася что? Кася скажет, что благородная панна сама ее попросила сделать из нее раскрасавицу — вот она и сделала. Не Кася же виновата, что в Старореченске и правда ценят девиц румяных, дородных, чтобы кровь с молоком и брови густые?
Выглядела Аника-Вельгемина смешно, а Кася взяла — и повязала ей на голову свой алый платок, он яркий — не жалко для такого дела!
Они тихонько выскользнули из дома, не попавшись ни Софье, ни Ясне, ни Миле, ни нянюшкам, ни кому-то еще из взрослых. Кася только крикнула в столовую, что они уходят, и, схватив Анику-Вельгемину за руку, утащила ее на улицу. Сумерки сгустились, снег под ногами поскрипывал, небо было ясным, месяц остророгий на нем висел и было видно, как дым из печных труб вверх поднимается.
Весна вроде близко, а морозец кусается. Так и так Аника-Вельгемина дошла бы до посиделок румяная-прерумяная.
А идти было долго, за старую стену, почти до Богданова дома.
Кася несла с собой ягодные пироги, сама готовила, другие тоже что-то принесут. Про это она Анике-Вельгемине тоже рассказала: мол, приходят девушки и хвастаются, из кого хозяйка лучшая. Кто прядет, кто вышивает искусно, Кася вот — готовит хорошо.
— А вы что умеете, благородная панна?
Благородная панна не ответила сразу, Касе показалось, что ее молчаливое сопение рядом было расстроенным.
Может, она ничего толком и не умела, кроме как книжки читать и няньками командовать?
— Вышиваю я бестолково, — призналась Аника-Вельгемина. — Матушка мною недовольна. Прясть меня не учили. И пироги не пекла никогда.
— Так чем же вы мужа порадуете?
— Я знаю три языка, обучена счету и… И еще… — слышалась в голосе благородной панны девичья обида, уязвленная гордость. — И пою красиво, вот!
Она остановилась посередине улицы, откашлялась и вдруг запела.
Язык Касе был незнаком, резкий, отрывистый, он звучал грубовато, но голос Аники-Вельгемины, звонкий такой, с переливами, тоненький, ломающийся там, где панну, видимо, захватывали чувства, эту грубость сглаживал.
Пела она негромко, выразительно, и Касе, любившей песни, стало вдруг стыдно за свою злую шутку.
— Вы что же, девки, посреди улицы орете? — грубоватый голос из темноты заставил Касю вздрогнуть.
Аника-Вельгемина резко замолчала и закрыла рот ладонями.
Два стражника подошли ближе, молодые — чуть старше Богдана, один держал в руках светильник. Лица у них были веселые.
— Да оставь их, Саший, — сказал тот, который был со светильником. — Перепутали Масленицу с Колядками, наверное.
— Это я похвастаться решила, — сказала Аника-Вельгемина, вернув себе и гордо задранный нос, и голос этот, не то капризный, не то начальственный. — Прошу нас простить.
— Да что вас прощать, — отмахнулся Саший. — Хорошо поешь, девица, хоть и не по-нашему.
— Даже собаки не воют, — добавил второй.
Они рассмеялись, и Аника-Вельгемина хмыкнула.
Кася почувствовал, как щеки жаром обдало.