Страница 127 из 164
— Ох, Катаржина! — вздохнул Тонда. — Мог бы я, оставил бы его у порога подыхать, мир бы чище стал.
— Я знаю, — сказала Кася и подумала, что Тонде, должно быть, тяжелее, чем ей.
Вроде доброе дело сделал, спас человека, а человек тот — злое зло, пойдет дальше — смертей наплодит, нехороших, неправильных.
Стыд за собственную слабость все покалывал ее, как попавший в сапожок крошечный острый камень. И сейчас, посреди холодного, выстуженного зимой леса, стало Касе жарко, как от печи. Аж щеки зарделись.
Она спохватилась, спросила:
— Так почему же, говоришь, ничего у меня не выйдет?
— Потому что они давно не Мстиша-княжич и Волчок, а одно целое, — сказал Тонда. — Приросли друг к другу, как два дерева, крепко переплелись душа с душой. Тут если резать, Катаржина, то по живому нож поведешь. Тебе убить его тем ножом проще, чем расколдовать. Я бы не взялся.
Кася вспыхнула еще ярче, сильнее запылали щеки. Во рту пересохло.
— Что? — посмотрел на нее колдун, грустно так, будто понял. — Об этом тоже думала?
— Думала, — призналась она и сипло выдохнула: — Не могу…
Тонда положил руку ей на плечо, по-братски потрепал.
— И хорошо, наверное, что не можешь, — сказал он и хотел вроде бы что-то добавить, даже рот открыл, но тут сверху посыпались шишки, градом на них обрушились — и они оба подскочили.
Из кустов выпрыгнул заяц — большой, по-зимнему белый, с черными пятнышками на кончиках ушей. Выпрыгнул, вытянулся столбиком, посмотрел на людей выжидающе.
Тонда с себя все горькие думы разом стряхнул, выпрямился, махнул Касе, мол, пошли!
И они пошли — за зайцем, который то и дело останавливался, водил носом по снегу не хуже пса, ищущего след, вытягивался и оглядывался, что там люди делают, не увязли ли в сугробе, не потеряли ли его, белого на белом.
Лес поскрипывал, шелестел, но страшной тишины за этим уже не было. И солнце светило ярко, проглядывало сквозь кроны, рассыпалось золотыми пятнами на снегу.
Касе казалось, что порой смотрит она сквозь привычный мир, куда-то за него, и там, за этим зримым, осязаемым, проступает иное, зыбкое, как в черном тереме, в покоях Смерти проступало за привычным что-то незнакомое.
Вот сосна растет, рыжеет кора, а на ней — снежный покров налип, чуть смазан. Посмотришь прямо — дерево как дерево, а отвернешься чуть, краем глаза коснешься вскользь — видишь, как черное пятно расплылось, знаешь откуда-то, что под снегом крови накапано. Вот — тропка, заметенная ночной вьюгой, бежит по ней заяц, прыгает себе, а тебе за ним — след иной мерещится, будто волокли что-то, тянули.
Тонда, чем дальше они шли, тем больше хмурился. Он снял рукавицу, поднял что-то со снега, растер между пальцев, принюхался — покачал головой. Кася боялась лезть под руку, задавать вопросы, поэтому просто шла следом, осматриваясь, оглядываясь, замечая то, что прежде не заметила был.
— Издалека полз, — сказал Тонда, сев на корточки у выворотня. — Здесь лежал.
Корни выворотня с налипшей на них замерзшей землей можно было бы принять за лесное чудище. Под ними и правда было углубление в снегу, чья-то лежка. Колдун расчистил снег: под свежим слоем прятались темно-красные пятна, шерсть, труха и человеческие светлые волосы.
— А что ты ищешь? — спросила Кася, когда они остановились, чтобы перекусить.
Заяц сдирал кору с соседнего куста, приподнявшись на задних лапках.
Кроны шумели, стрекотали сороки. Лес жил своей жизнью и сейчас не был таким уж страшным.
— Хочу понять, не придет ли за нашим гостем еще кто, — ответил Тонда.
Он жевал пирог, жадно глотая куски. У Каси от запаха выпечки и яблок аж голова закружилась. Устала. Вон, солнце давно за полдень перевалило, давно они ходят.
— И как?
Тонда пожал плечами:
— Пока он один.
— А как же его леший пропустил, раз Мстиша такой плохой и злой? — спросила Кася.
— А он всех тех, кто ко мне за помощью идет, пропускает, — ответил колдун. — Такой уговор.
И снова замолчал.
Когда солнце засияло красным, а тени сгустились так, что снег из белого стал сизоватым, Тонда сказал:
— Хватит на сегодня.
Он поклонился на три стороны, поблагодарил зайца так, будто заяц тот был заячьим царем — ни больше, ни меньше.
— Пойдем домой, Катаржина, — сказал колдун. — В потемках не надо следы искать, самим бы не заблудиться.
Касе казалось — впереди, за деревьями плещется простор. Еще немного — и выйдут они то ли к полю, то ли к реке ли, озеру, и вместо зеленой хвоей над головой будет только небо и облака. Касю тянуло туда, как тянуло ее к тропе, бегущей между полей, будто там, за деревьями, ждало ее что-то чудесное, огромное, красивое.
— Катаржина! — строго окликнул ее Тонда.
И Кася встрепенулась, очнулась, огляделась.
Впереди был лес — и только лес, никакого просвета.
Сумерки углубили тени, исказили их: вроде дерево стоит, елочка маленькая, а кажется — девица в тулупчике, заячьим мехом отделанном. Или словно парень ждет, на пне сидит.
Не Богдан ли там, в шаге от тропы, за еловыми ветками? Прячется, смотрит, выжидает…
— Что… что это было? — спросила Кася, вглядываясь в тенистую глубину.
— Морок, — отозвался колдун. — Играет с тобой кто-то, зовет. Не ходи, не надо, — он тронул ее за плечо. — Ничего хорошего там нет.
***
Утром снова приехал Вейко.
Было еще темно, рассвет только-только зарумянился. Хрупкие сумерки таяли, над лесом висела серебряная луна. Кася, которая только закончила расчищать дорогу от крыльца до бани, не сразу поняла, что звон бубенцов и тихое лошадиное ржание — не морок, а явь, испугалась, ошатнулась.
Спала она плохо — маялась думами, решение принимала. Оно зрело в ней, острое, как льдинка, и злое, и к концу ночи вызрело. Потому Кася и выскочила затемно работать, чтобы руки размять и смириться.
— О, Кутжа! — Вейко перетаптывался у саней и улыбался во весь рот. — Что, малец, жив-здоров?
— И тебе не хворать, дядька Вейко! — отозвалась Кася-Кутжа, стараясь говорить по-мальчишески, грубовато и низко.
— Гоняет тебя наставничек? С утра самого с метлой и лопатой?
— А что бы не поработать-то? — Кася поправила шапку на голове. — Вон, завалило как! Вы, пока ехали, сами все видели.
— Видел, — кивнул Вейко.