Месяц светит, мёртвый едет [СИ

— Милосердие, дитя мое, суть добродетель человеческая, — важно сказал отец Илья, опираясь на метлу, которая была даже выше, чем он. — Когда не в ущерб себе делается, ибо тот, кто в ущерб себе действует, сам себя обижает, а значит, на любовь к ближнему неспособен. Ты по поводу беды девицы Катаржины пришел али по другому какому делу?

— И да, и нет, — сказал Тонда, снимая шапку.

Храм был беден, но чист. Низкий и темный, с крошечными окошечками, закрытыми слюдяными кусочками, он казался обжитым, как чей-то любимый дом. Пахло здесь воском, опилками, рассыпанным по полу, ладаном, свечным нагаром, сухими травами еще будто бы, лампадным маслом. Крошечные огоньки горели тут и там, с икон, скромных, темных, без позолоченных нимбов и окладов, на Касю смотрели святые, строгие, но добрые. Она нашла и Серафиму, и Христофора, и Катерину, и Ольгу-заступницу.

— А хочешь ли чаю, дитя? — спросил у нее отец Илья.

Он сам походил на одну из этих икон: блаженный старец со взглядом ребенка, ласковый к прихожанам.

— Хочу.

— Тогда угощу тебя, но сначала… Этот ко мне просто так не приходит, а значит, случилось что-то. Ну, что? Рассказывай, колдунишка, не томи, а я пока работать буду. Скоро служба большая. Где святая вода, сам знаешь.

Тонда подвел Касю к большой бадье с водой, стоящей в углу у стены. Черпачок лежал на краю, его даже не прикрепили ничем — не боялись, что кто-то решит украсть.

— Выпей и умойся, и руки сполосни. Лей прямо на пол, — велел Тонда, и Кася подчинилась.

Вода была ледяной, вкусной, такой вкусной, чистой, свежей, сводящей зубы холодом. Кася сделала глоток, другой, выпила все, что зачерпнула, и потянулась за добавкой, но увидела взгляд Тонды — и отдала черпак ему.

— Беда случилась, отче, — сказал тот, хлебнув воды. — Нежить рядом прошла, девку задела. К тебе приведут — ты знаешь, что делать, но людей не пугай. Не хватало еще, чтобы напугались и озлобились.

— Вон оно что… — отозвался отец Илья.

“Шорх, шорх” — сказала его метла.

Кася задумалась, как так оказалось, что священник пустил в храм колдуна, говорит с ним, как с приятелем, еще и чаи пить зовет. Должен же был прогнать — той самой метлой, которой сейчас опилки в совочек собирал.

Отец Илья вывалил опилки в ведро, которое вынес за дверь, на лесенку.

— А откуда у нас нежить-то взялась, а, колдун? — спросил он — уже по-деловому, без этой его полудетской-полустарческой благости. — У нас же уговор был, помнишь?

Тонда вздохнул.

— А вот это, отец Илья, как раз и есть та беда, которая случилась с Катаржиной.

Отец Илья посмотрел на Касю и ей показалось, что сейчас он свое предложение почаевничать назад заберет.

— Что же… — потер он бороду длинными, почти паучьими пальцами. — Что же, что же. Сам сказал, что бог велел нам ближнему помогать и милосердие проявлять, от слов не отступлюсь. Чего хочешь от меня, колдун Тонда? Благословения, али серебряный крест тебе одолжить снова? Он тяжелый, — подмигнул священник Касе. — И от нечисти защитит, и от лихого люда, ежели по темечку правильно ударить.

***

Жил отец Илья один, без семьи, даже кота или пса у него не было. Маленькая избушка, новая, свежим срубом пахнущая, стояла недалеко от кладбища — с крыльца могилы видно.

— Раньше тут землянка была, — сказал отец Илья Касе. — Долго в ней жил, хорошо было.

— Пока лихоманка тебя чуть не забрала, — проворчал Тонда.

— Плоть — тлен, — ответил священник, отворяя дверь — она не была заперта, только прикрыта.

— А как же забота о теле, богом данном? — ехидно спросил колдун, заходя за ним в темную утробу избы.

Здесь было теплее, чем снаружи, но не намного.

Отец Илья ничего на ехидство не ответил. Он открыл печную заслонку, поворошил кочергой угли, мерцающие алым, цокнул языком:

— Сейчас вот и позаботимся. Чаю попьем, пирожки у меня еще были. С брусникой. Давай, колдун, подсоби, принеси дровишек. А ты, дева, стол протри пока, негоже за грязный садиться. И лучинку бы зажечь, а то мрак такой…

Он не приказывал, даже не просил, а будто бы направлял — и сложно было его ослушаться. Кася зажгла лучины на светце, протерла стол тряпицей — не был он грязным, зря отец Илья наговаривал! Она взяла с печуры прикрытую рушником — ах, что там была за вышивка, дивные, дивные цветы! — корзину, в которой лежали ржаные пирожки с ягодами, свежие, а запах, запах! В животе заурчало.

— Что, дева, голодна? — хитро спросил отец Илья.

— Очень! — ответила Кася.

— Знамо дело! Колдунство-то сил немало отбирает, — он почесал бороду, покачал головой. — Садись давай!

— А вы откуда знаете? Ну, про колдунство?

И про то, что она, Кася, сегодня колдовством занималась. Тонда ему ничего не сказал, но отец Илья сам понял: по тому, как они оба в храм пришли и святой водой с себя то колдунство смывали.

— Я много чего, дева, знаю, много вижу, — священник сел на лавку напротив Каси. — И за то, что с душегубцем-духом дружбу водишь, ругать не буду.

Может, он и хотел еще что сказать, но отворилась дверь — вошел Тонда с дровами, красный весь, растрепанный.

— Принимай работу, — сказал он, сваливая дрова у печи и вытирая со лба пот. — Дня на два тебе наколол, батюшка Илья.

— Вот славно, славно! — священник сложил ладони, прижал к сердцу. — Отработал помощь, значит.

— Отработал, — усмехнулся Тонда и начал разводить огонь.

Вскоре они пили чай — у отца Ильи был правильный, черный, привезенный с ярмарки, крепкий и терпкий. От этого чая пахло домом, и Касино сердце сжалось от тоски. Пироги оказались вкусными, пусть и подсохшими слегка. Кася съела три, сама удивившись, как в нее влезло, съела бы и четвертый, но совесть запретила. Тонде совесть не мешала и за пятым потянуться.

— Значит, говоришь, нежить… — пробормотал отец Илья, когда они наелись.

Он сидел, хмурый, как мокрая галка на заборе, и постукивал своими длинными, как паучьи лапки, пальцами по столу.

— Упырь, — отозвался Тонда и откусил еще пирога. Жевал он молча, потому и говорил коротко и мало. — Видать, невесту себе искал. Запасную. Раз Катаржина его прогнала.

— Упырь… — пальцы прошлись по дереву: тук-тук-тук. — Невесту искал, — тук-тук-тук-тук. — Еще придет?

— Кто ж его знает, — ответил Тонда. — Лежка у него не тут.

— А где?

— Где-то на землях Мстиши Волчка.

— Далековато, — простучали пальцы по слогам. — Прыткий упырь, лихой, я бы сказал.