Истинная для мужа-предателя

Глава 44

– О, госпожа. Он не может этого сделать! – тут же произнес дворецкий.

Меня действительно пугала эта маска. Зловещий оскал, который смотрел на меня. Такой ночью увидишь – спросонья испугаешься!

– Почему? – спросила я.

– Не знаю, – пожал плечами дворецкий. – Мне о нем почти ничего не рассказывали. Сказали представить вам. Может, это связано с каким-то древним орденом или с клятвой. А может, просто ваш супруг потребовал, чтобы вы не видели его лица. Он, знаете ли, очень вас ревнует!

– Ревнует? – усмехнулась я, в смехе была горечь. – Ну конечно, ревнуют те, кто сами изменяют.

В этот момент я услышала хруст, словно хруст костей. Телохранитель снова сжал кулаки.

Н-да, мрачный тип.

Я смотрела на этого молчаливого исполина и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не страх. Не гнев. Что-то глубже. Я не могла понять, что это за чувство. С одной стороны, я побаивалась этой личности. С другой – была раздражена заботой герцога, но было и третье чувство, словно что-то притягивает в его загадочном образе.

«Подумай сама. Ему тоже неохота сидеть здесь. Вот мне бы было бы неохота! Он – человек подневольный. Ему сказали: надо, значит надо!» – думала я.

Но в то же время всё, что исходило от мужа, вызывало раздражение. Абсолютно всё! Его защита, забота, его попытки поговорить – всё это вызывало внутри взрыв, протест. Как у ребенка, которого заставляют есть манную кашу.

Я не сильно верила в то, что Леонора и ее семейка пойдет на убийство. Но выбора у меня не было.

– Может, сам сделать чай? – спросил Джордан.

– Не надо. Я очень устала, поела, а теперь просто хочу спать, – призналась я.

– Понимаю, – кивнул дворецкий. – Вам позвать служанок, чтобы они помогли раздеться, или… или вы сами, как вы обычно делаете?

– Сама, – кивнула я. Я не хотела чувствовать себя снова немощью, которая не может даже платье с себя снять! Я вспоминала это чувство беспомощности, и меня передергивало.

Теперь мне хотелось как можно больше делать самой. Чтобы почувствовать, что я жива. А то я никак не могу свыкнуться с этой мыслью.

Дворецкий вышел, а я осталась в комнате одна со зловещей тенью, которая тут же по-хозяйски упала в кресло. Он сидел, широко расставив ноги. Черный плащ стелился по полу, а я видела, как натянулись черные штаны на его коленях, как поблескивает пряжка ремня, как вздымается широкая грудь, туго обтянутая черной бархатной тканью.

Руки в перчатках легли на подлокотники, а маска… Маска не выражала никаких эмоций.

Его жест был спокойным и величественным. Он сел на кресло так же по-хозяйски, как садился мой муж. Как хищник, привыкший к власти.

Этот жест меня возмутил. Мне казалось, что он притаится где-нибудь в углу и не будет отсвечивать.

Он сидел молча, но от него исходило тепло – не физическое, а такое, будто он был единственным живым существом в комнате, кроме меня. И это раздражало. Потому что я не хотела чувствовать рядом кого-то живого.

Я хотела пустоту. Холод. Безопасную дистанцию. А он… Он просто дышал. Тихо. Ровно. Как будто знал, что я всё ещё боюсь, что за каждым вдохом последует выдох одиночества.

И от этого мне хотелось плакать. Или ударить. Или спросить: «Ты хоть понимаешь, каково это – быть похороненной заживо?»

– Вы так и будете смотреть, как я раздеваюсь? – спросила я, а в моем голосе был вызов и раздражение.