Корсаков. Тетралогия

Глава 11

– Иван Владимирович, – обратилась ко мне Инна Витальевна, когда мы оказались достаточно близко, чтобы можно было говорить.

Музыка звучала не слишком громко, хотя от низкого баса, казалось, тело пронзала такая вибрация, что на месте не оставалось ни единой клетки организма. Но это будоражило и совершенно не несло опасности.

Просто качественно настроенная аппаратура.

– Да, Инна Витальевна? – уточнил я, не прекращая танца.

– Я переживаю об отце, – произнесла Никитина. – Я не знаю, что творится, и мне становится тревожно. Я давно не видела его таким мрачным. Вы можете мне сказать, что происходит?

Я ответил не сразу. Дождался, когда инструментальная партия сменится, чтобы нам не приходилось кричать друг другу в лицо. Мелькающее освещение то и дело сбивало ощущение реальности, как будто мы не на первом этаже находились, а в каком‑то космическом корабле, где внезапно отрубили нормальные лампы, оставив только индикаторы состояния и тревожные вспышки.

– Я не могу обсуждать чужие отношения, Инна Витальевна, – ответил я. – Это неприлично. И я не хочу лгать, выдавая свои предположения за истину. Я не знаю. Но думаю, что взрослые люди могут поговорить, чтобы решить между собой все вопросы.

Она кивнула, демонстрируя, что получила ответ. Ей было достаточно признания, что я не знаю.

Музыка отгремела, и Инну Витальевну тут же подхватил Смирнов. Андрей Васильевич с улыбкой увёл графиню в сторону, где они танцевали уже иначе, чем со мной, но с горячей энергичностью. Инна Витальевна переключилась моментально – со мной она занималась делом, а со Смирновым приступила к отдыху.

Я проводил их взглядом и отошёл к барной стойке.

Рядом тут же возник Калашников. Он передал заказ бармену, пользуясь одними только жестами. Работник «Парадиза» кивнул и с ловкостью профессионального мошенника поставил перед нами два бокала, в оба плеснул, поджёг, потушил.

Настоящее представление, где одно действие переходит в другое. Красивое, ведь гости должны понимать, за что отдают вдесятеро больше, чем стоит вся бутылка, хотя получают всего один бокал.

– Поднимемся? – кивнул наверх Александр Николаевич, и я согласился.

Мы вернулись в предоставленную нам комнату, и Калашников тут же расположился в мягком кресле – одном из десятка, которые были расставлены вдоль одной из стен. Я опустился рядом, в ушах ещё шумело, а перед глазами расплывались круги от стробоскопов.

Иногда не быть целителем и сдерживать свой дар, чтобы отдаться простым человеческим удовольствиям, сложнее, чем отрастить чужую руку. А если бы я так не делал, никакие вибрации и лампочки не оказали бы своего воздействия.

– Ну, Иван, за тебя, – с довольной улыбкой предложил Калашников.

Я ответил, подняв свой бокал, прежде чем сделать символический глоток.

– Рассказывай, Александр, как там живётся в военной академии, – произнёс я, меняя позу на более расслабленную.

Он усмехнулся, прежде чем открыть рот.

– Ну, для начала – много девчонок, – сообщил Калашников. – Не в том смысле, о чём ты подумал, маленький негодник. Но у нас целый корпус военных медиков, и глаза разбегаются каждый раз, когда они проходят мимо. Я такой концентрации красавиц на одной территории за всю свою жизнь не видел. Куда там конкурсам красоты, у нас все как на подбор – высокие, стройные, с таким взглядом, что ты сразу таешь.

– Звучит, как сказка, – улыбнулся я.

– Ага, конечно, – тут же с сарказмом отозвался он. – Чтобы с такой девочкой сблизиться, каждый раз приходится такую спецоперацию организовать, что генеральный штаб бы лопнул от зависти. За ними так следят, что без официального повода на расстояние выстрела подойти нельзя.

– Судя по тому, как ты рассказываешь, причины следить имеются, – искренне посмеялся я.

Александр посмотрел на меня, как на предателя, но затем убрал притворство и тоже посмеялся.

– Это точно, – подтвердил он. – Парни со старших курсов говорят, что медички на последнем курсе уже либо все поголовно беременны, либо замужем. У нас же элита элит учится, недостойных партий просто нет. Так что девицы времени зря не теряют и сразу устраивают свою жизнь правильно. Дворянок среди них нет почти, так что в выборе их никто не ограничивает. И, так скажем, провести тестовую проверку перед покупкой любят не меньше нас.

– Звучит, как будто ты действительно попал в отличное место, – прокомментировал я.

– Истинно так, – кивнул Калашников, после чего стал серьёзнее. – Но главное, что учат действительно как элиту. Всё серьёзно настолько, насколько может быть в армии. Я уже закрепился на конструкторском факультете, а его ведёт не кто попало, а сам Пётр Андреевич Сухой.

Я вскинул бровь.

– Серьёзно?

– Серьёзно, – подтвердил он. – Мы с ним как раз прорабатываем модель новой теоретической ракеты, которая позднее будет не только в артиллерию поступать, но и на самолётах летать начнёт. Не то чтобы это нечто новое, как мне сказали, он каждый год таким образом отбирает талантливых первокурсников. Вбрасывает идею и смотрит, кто и как с ней справляется. А сам параллельно собственную работу ведёт. Но сам понимаешь, даже просто смотреть, как он творит – это уже само по себе чудо.

Знаменитые «Су» были и в этой Российской истории. Вот только за их создание выдали не просто награду, а титул, земли, посадили в кабинет, дали инструменты – сделали всё, чтобы гениальный конструктор не переживал вообще ни о чём и строил новые модели.

И, естественно, что дело всей жизни родоначальника графов Сухих превратилось в семейное. Так что сейчас уже потомки великого конструктора занимались тем же, чем и он, зарабатывая престиж российских вооружённых сил по всему свету.

Учитывая, что и сам Александр Николаевич происходил из рода потомственных оружейников, он попал к кому нужно. Глаза Калашникова, стоило ему заговорить не о девочках, а конструкторском кружке, загорелись тем самым пламенем фанатика, которого подпустили к святыне и разрешили потрогать руками.

– Я рад, что ты доволен, – кивнул я. – Судя по твоим словам, ты на своём месте.

– Ты даже не представляешь, насколько я доволен, – ответил тот.

И следующие полчаса я слушал, не прерывая. Александр мог часами рассказывать о том, как устроено оружие, без остановок, без повторов, но с тем жаром изобретателя, который был мне недоступен, и вместе с тем я прекрасно его понимал.