Страница 191 из 280
Рядом с Тирионом стояла женщина поразительной красоты, женщина, чьей жизни тоже коснулась божественная сила. Фигуру, изображавшую мать этой женщины, с доски уже сняли. Женщина была пешкой, которая, продвинувшись, стала новой Вечной Королевой. Все это являлось частью системы, которую Каледору нужно было понять — точно так же, как нужно было понять, что именно с ним сейчас происходит.
Прежде чем управлять другими, научись управлять собой.
Таков закон колдовства и не только колдовства. Еще один пузырек памяти, булькнув, выплыл на поверхность сознания. Каледор вспомнил Аэнариона, разговаривающего с юным Малекитом в огромном вооруженном лагере в Скаггераке. Ребенок закатил истерику, и его отец с нежным терпением, которого никогда не проявлял, разбираясь со всеми прочими, разъяснял этот закон своему маленькому сыну. Каледор вспомнил, что даже тогда он видел в этом иронию. Аэнарион совершенно не владел собой, не умел сдерживаться, его возмущало все, что пыталось воспрепятствовать его желаниям.
Малекит тоже стоял на доске — уже не маленький наблюдательный мальчик, но мощная, ужасающая бронированная фигура, провонявшая смертью и древней темной магией. Значит, он все-таки плохо кончил. Эта мысль огорчила Каледора, потому что о ребенке он вспоминал тепло. Хотя как могло сложиться иначе с такими родителями, как Аэнарион и Морати; более эгоцентричной, раздираемой судьбой пары эльфов в мире не существовало.
Морати тоже оставалась на доске, такая же порочно-соблазнительная, как всегда. Она, кажется, совсем не состарилась за долгие века, прошедшие после смерти Каледора, и выглядела в точности такой, какой ее помнил чародей: темноволосая, греховно-прекрасная. Каждый эльф, когда-либо взглянувший на нее, ощущал эротическую силу ее красоты, и Каледор не был исключением.
Но, в отличие от остальных, он видел, как тесно эта сила связана с колдовством. Заклятья, мерцающие вокруг женщины, скрывали ее истинную сущность. За минувшие тысячелетия она словно покрылась толстым слоем патины злой магии. К Морати, как и к мечу Кхаина, липли останки поглощенных душ. Только в ее случае они служили топливом чар, поддерживающих ее жизнь.
Она всегда была чрезвычайно одаренной, подумал Каледор. Более того, в ней пылала сила, позволяющая заглядывать в ад и в будущее, а также имеющая много прочих побочных эффектов. Каледор даже уловил отзвук ее мыслей, касающихся его самого.
Следишь за мной, старый призрак? Содрогаешься при мысли о том, что я делаю?
Каледор не содрогался, он уже не был на это способен. Чародей мог только смотреть, ужасаясь ее попыткам уничтожить созданный им великий труд. Все эльфы эгоистичны, но эгоизм Морати доведен до крайности. Эльфийка готова убить мир, только чтобы самой жить вечно.
Интересно, она всегда была такой или дело в безумии, просочившемся в нее за века? А сын ее осознает, что затеяла мать? Возможно — судя по тому, с кем он сейчас водится.
Компанию Малекиту составляло существо, которое было даже хуже Морати, — демон, знакомый Каледору по древним временам, ответственный за разрушение половины континента и гибель несчетного числа эльфов.
Н’Кари, таково его имя. Фигура на доске была огромным четвероруким монстром из тех, кого называют хранителями секретов. Перед глазами Каледора мелькнул образ прекрасной эльфийки, скованной магией, такой прочной, что ею можно было бы связать и бога. Да, Малекит воистину набрался сил, если способен сейчас на такое.
Что-то сказало Каледору, что этот демон важен, что его присутствие на доске — одна из причин, по которым дела у Смерти так хороши, а у самого Каледора — так плохи. Этой фигуры тут быть не должно.
— Ты собираешься ходить? — спросил Жнец. — Нужно ли напоминать, что сроки у нас ограничены и ты проиграешь, если не завершишь партию до того, как песок времени истечет?
Кхаин указал на песочные часы, стоящие возле стола. Каледор не помнил, были ли они тут раньше, возможно, именно жест Смерти и создал их.
— Мне не нравится эта игра, — сказал Каледор. — Кажется, все правила сложены тут в твою пользу.
— Если игра тебе не нравится, зачем ты согласился играть?
Хороший вопрос. Почему он сидит здесь, играя с непревзойденным противником без надежды победить?
— У меня нет выбора, — произнес наконец чародей. — Как и у всех живущих.
— У тебя есть выбор, — возразил Жнец. — И ты последний, кто может утверждать, что тебя заставили. Ты сам начал игру, когда создал эту доску, колдун.
И еще одна частица памяти вернулась на свое место в сознании. Доска была по крайней мере отчасти отображением пространного заклинания, сплетенного им шесть тысяч лет назад и затянувшего его в этот лимб. Игроки находились там, где умер маг, — в самом центре Вихря.
В этой правде заключалась другая — правда, встретиться с которой он был пока не готов. Правда слишком ужасная, чтобы над ней размышлять.
Каледор потянулся к одной из своих фигур — второй, напоминающей Аэнариона, отлитой из лунного серебра. Теклис. Его зовут Теклис. Фигурка эльфа горела силой, сравнимой с мощью, которой когда-то владел сам Каледор, хотя тот эльф родился в мире, где было куда меньше магии. Теклис — брат-близнец Тириона, хотя внешне они совсем не похожи.
Коснувшись фигуры, он вспомнил еще кое-что. Он говорил с Теклисом прежде, дотянулся до него сквозь Вихрь… и не только сквозь Вихрь. Он говорил с ним о магии, о судьбе мира, о долго скрывавшихся тайнах, сейчас вновь ставших важными.
Теперь чародей знал, как и где может повлиять на события. Чувствовал тех, кто близок к Вихрю, близок к вещам, созданным им когда-то. Но в случае с этим Теклисом, как и с Морати, было что-то еще. Молодой маг изучал работу Каледора, расшифровал ее систему, запоминал ее. Это и вызвало резонанс симпатической магии между ними.
— Ты дотронулся до фигуры — собираешься ходить ею? — осведомился Жнец.
Заколебавшись, Каледор вернул фигуру на доску:
— Нет. Пока нет.
— Теряй время, сколько пожелаешь. Песок утекает.
Каледор снова оценил позицию выстроившихся против него фигур Смерти. Демон, темный лорд, самозванное божество. За минувшие тысячелетия все они стали сильнее, а он ослаб. Даже в расцвете могущества ему было бы трудно противостоять любому из них. А сейчас, чтобы сохранить то, что он сделал, необходимо одолеть их всех.