Хранитель Ада

Глава 14

Амелия

Я сижу на пассажирском сиденье, руки лежат на моем переполненном животе, глаза тяжелые от того сна, который подкрадывается после тепла, сахара и смеха. Это было лучшее свидание в моей жизни. Не то чтобы мне было с чем сравнивать. И все же я не думаю, что что-то может превзойти это.

Машина замедляет ход и останавливается. Я тянусь к ручке, но мягкое «тсс» отдергивает мою руку. Не успеваю я моргнуть, как он уже выходит и открывает мою дверь, протягивая руку. Мой монстр — джентльмен на свету, но мы оба знаем, что живем только во тьме. Я беру его за руку.

Я выхожу, слегка покачиваясь. Его рука ловит меня за талию.

— Осторожно, — говорит он.

Мы идем бок о бок. Я даже не пытаюсь притворяться, что думаю, что он уйдет после этого. Он не пропустил ни одной ночи с тех пор, как я приехала. Ни одной.

Внутри ресторана тихо. Только мы и гул компрессоров холодильника. Я иду к задней стенке, и он следует за мной. Я отталкиваюсь каблуками, вздыхая с облегчением, и тянусь руками к потолку.

— Ты сыта? — спрашивает он позади меня.

— Наелась вдоволь, — отвечаю я с легким смешком, поворачиваясь к нему лицом. — Тебе не нужно было заказывать еще и десерт. Ты пытаешься меня убить.

Он пожимает плечами.

— Мне нравится тебя баловать.

В моей груди теплеет. Что со мной не так? Этот человек признался, что когда-то был киллером, человеком, который убивал и зарабатывал на этом деньги. И все же я здесь, в обмороке от каждого его слова.

Я опускаюсь на край кровати и начинаю расплетать косу. Он наблюдает за происходящим, как хищник, пойманный во время охоты, но очарованный неподвижностью.

— Ты не можешь спать здесь вечно, — ворчит он.

— Ты прав, — отвечаю я, расчесывая пальцами спутанные пряди. — Но до тех пор я не разберусь во всем, да.

— Или пока я не куплю тебе что-нибудь получше.

— Что это значит?

Он не отвечает, и я решаю уйти от темы.

— Ты всегда здесь, — шепчу я. — Ты когда-нибудь уходишь домой?

Он медленно отталкивается от дверной коробки и пересекает комнату, подходит ближе.

— Вот дом, — говорит он. — где бы ты ни была.

Мой пульс замирает.

— Это… — начинаю я, но слова испаряются. Слишком много всего, слишком быстро. Я начинаю ненавидеть то, насколько ценной это заставляет меня чувствовать себя.

Между нами простирается молчание, но оно не пустое. Оно наполнено всем тем, что мы не говорим, тем, что я не готова признать.

Я слышу, как он шевелится. Всего один шаг назад.

— Спи, — говорит он. — Я буду здесь.

Он всегда здесь. Даже когда я его не вижу, или когда мне хочется, чтобы я не чувствовала себя в большей безопасности из-за этого.

Я ложусь лицом к стене, а он не желает мне спокойной ночи. Свет выключается со щелчком, и тени заползают внутрь. Неподвижность, тишина и он. Что-то внутри меня разрывается от осознания того, что я перестала бояться темноты в тот момент, когда в нее вошел он. Но даже в этой темноте я чувствую, что он наблюдает за мной.

— Ты пялишься, — обвиняю я, закрыв глаза.

— Ничего не могу с собой поделать. Я все время думаю о тебе. — признается он.

Я фыркнула.

— Это вовсе не жутко.

Он не смеется, потому что для него это не смешно… это признание.

— Ладно, сталкер. О чем ты теперь думаешь?»

— Я думаю о том, как ты оказалась здесь, в полном одиночестве, в этой подсобке, где пахнет сырым картоном и помидорами.

Не знаю, почему я чувствую себя достаточно комфортно, чтобы выдать свои самые темные секреты и самый большой грех. Может быть, потому, что он открылся мне. Понятия не имею, но я поддалась порыву обнажить себя перед этим человеком.

— Они собирались сжечь меня, — тихо говорю я.

Тишина.

— Что? — слово прорезает воздух.

Что-то в комнате сдвигается, словно меняется давление, как будто стены затаили дыхание.

— Они выбрали меня, — продолжаю я. — культ, в моей деревне, называй как хочешь. Каждые пять лет они выбирают девушку, обязательно девственницу, жертву существу гнили и огня. — Я выпустила задыхающийся смех. — Они сказали мне, что я буду благословением.

Он все еще молчит.

— Я бежала той ночью до тех пор, пока не оказалась здесь, и Маргарет любезно предоставила мне возможность работать в нее и жить.

По-прежнему ничего.

Наконец я набираюсь смелости и смотрю на него. Его челюсть сжата так сильно, что кажется болезненной. Глаза, черные и бездонные, горят чем-то, от чего у меня сводит живот.

Он тяжело выдыхает, медленно вышагивая по кругу.

— Они выбрали тебя, протащили твое имя через эти грязные молитвы, словно ты им принадлежишь.

— Я им не принадлежу, — шепчу я.

— Нет, — рычит он. — Ты принадлежишь мне.

Я начинаю привыкать к тому, что он говорит, что я его. Что я действительно кому-то принадлежу. И это опасно.

— Я должен пойти туда и выжечь ложь из их глоток. Разбить кости, на которых они стоят на коленях, — рычит он, как зверь в клетке.

Я кладу руку ему на грудь, чтобы успокоить.

— Я больше не хочу думать о них, хочу оставить все в прошлом, где им и место. Я хочу жить, попробовать странные уличные тележки с едой, танцевать, как это делают девушки в кино, сидеть в дерьмовом парке и позволять солнцу касаться моей кожи.

Его ярость тихая, но она трещит под кожей, как провод под напряжением. И при этом он выглядит так, будто хочет заглушить всю эту жестокость, которую он испытывает… ради меня.

Он достает телефон и листает его. Начинает играть песня, рассеиваясь в воздухе, как дым.

— Потанцуй со мной.

— Что?

— Ты сказала, что хочешь жить. Давай начнем с танцев.

Мое сердце — барабан, а его голос — спичка. Я беру его за руку.

Его ладонь шершавая и теплая. Рука прижимается к моей пояснице, а другая обхватывает мою. Мы двигаемся медленно, больше покачиваясь, чем танцуя, но его тело — это жар, напряжение и голод, прижатые к моему.

— Ты так и не поняла, да? — пробормотал он мне на ухо.

Я качаю головой.

— Никто никогда не смотрел на меня как на нечто большее, чем сосуд.

— Я не они, — шипит он.

Музыка закручивается вокруг нас, и его губы касаются моего затылка.

— Я не знаю, что между нами, — честно говорю я.

— Это то, что ты хочешь, чтоб это было.