Проблемный игрок

— Я и вышла, говорю же, Красная ветка...

— Мы и так отняли у мистера Миллса слишком много времени, — мать поднимает руку в жесте, который всю жизнь рубил любые споры на корню. — Прошу, Эдмунд, давайте начнем.

Под столом Уит ободряюще прижимается коленом к моему, словно говоря:Расслабься. Отпусти ситуацию. Мы же оба знаем: тебе не победить.

И он прав.

Слоун с матерью выступают единым фронтом, сколько себя помню: Мини-Марго и оригинал разделяют выведенную на подкорке уверенность в том, что я – слабое звено. Убеждена, титул они официально присвоили в тот самый день, когда в тринадцать лет я покрасила волосы в фиолетовый.

Мистер Миллс выпрямляется в кресле и раскрывает лежащую на столе картонную папку. Затем бросает на меня взгляд.

— Рад снова вас видеть, Хедли. Вы выросли настоящей красавицей.

Я вежливо улыбаюсь в ответ.

— А теперь приступим к делу.

Привычное напряжение, неизменно наполняющее комнату вместе с присутствием родственников, тугим обручем стягивает грудь, мешая дышать.

Последние два десятилетия бабушка безраздельно главенствовала в семье, и то, что она оставляет, способно кардинально изменить жизнь.

Я пришла не ради денег или акций, не ради особняка на озере Мичиган и не ради пентхауса на Голд-Кост.

Мне не нужны ни драгоценности, ни достойная музеев коллекция произведений искусства.

Не скажу, будто то, что я надеюсь унаследовать, – какая-то мелочь. Откровенно говоря, речь идет о ее величайшем сокровище. Но, по крайней мере, на это единственное наследство не претендует никто из присутствующих.

Мысли уносятся вдаль, пока мистер Миллс вдумчиво и методично перечисляет имущество покойной.

Львиная доля состояния отходит матери.

Все, что когда-то принадлежало деду, достается Уиту – неудивительно.

Детям Слоун и Уита отписан внушительный трастовый фонд: доступ к деньгам они получат по достижении двадцати пяти лет при соблюдении ряда условий.

Собрание картин переходит в руки Слоун, которой позволяется любоваться ими и восхищаться, но категорически, ни при каких обстоятельствах, не разрешается продавать.

Уит получает дом на озере – вместе со всей прислугой, – однако в случае увольнения кого-либо из персонала автоматически лишается прав на недвижимость.

Квартира в городе достается матери, но с одним условием: три уик-энда в году она обязана выставлять проживание в ней на аукцион в пользу любимого бабушкиного благотворительного фонда.

Уже одно это должно было стать тревожным звоночком.

К каждому пункту прилагается условие.

От Мэй Харгроув иного ожидать и не стоило. Она свято верила, что необходимость добиваться своего закаляет характер.

Эдмунд Миллс откладывает лист и берет следующий. Поверх стола он ловит мой взгляд, и я выпрямляюсь: грудь стягивает тугое, звенящее предвкушение.

Этот миг настал.

— Моей младшей внучке, Хедли. Я всегда восхищалась твоей тягой к странствиям и умением жить без привязанностей. Полагаю, это от отца – жажда вырваться в мир и покорить его. Но я по-прежнему помню маленькую девочку, забивавшуюся в угол между стеллажами и читавшую часами напролет, а потом ходившую за мной по пятам по всему магазину, пересказывая каждую находку. Разумеется, «Шкатулка историй» переходит к тебе.

Меня окатывает теплом настолько внезапным и острым, что становится больно.

Слоун презрительно фыркает, но испортить этот миг ей не удастся.

— С двумя условиями, — мистер Миллс бросает на меня взгляд поверх тонкой металлической оправы.

Насмешка Слоун перерастает в откровенный смешок.

Под столом Уит ободряюще сжимает мое предплечье.

— При всем восхищении твоим авантюрным духом, я должна убедиться: ты готова заботиться о «Шкатулке историй» так, как она того заслуживает...

Адвокат вновь поднимает глаза, одарив меня весьма странной улыбкой. Я мысленно готовлюсь к требованиям, которые повлечет за собой вступление в права владения книжным магазином. Наверняка придется регулярно отчитываться перед бухгалтером и какое-то время работать под чьим-нибудь чутким руководством.

Сотрудников я обожаю, так что за массовые увольнения можно не переживать.

Какие бы преграды бабушка ни выстроила на пути к магазину – я справлюсь.

— Во-первых, тебе придется постоянно проживать в Чикаго не менее года.

— Без проблем, — согласно киваю я.

Проще простого.

Да, из-за родственничков город сложно назвать моим любимым местом на земле, однако цена вполне посильная.

Брови адвоката едва заметно ползут вверх.

— А во-вторых, ты должна состоять в браке.

Я подаюсь вперед, уверенная, что ослышалась.

Повисает совершенно абсурдное молчание – особенно с учетом того, что каждый кичится умением сохранять невозмутимость в любых ситуациях.

Железная выдержка матери, благополучно пережившая десятилетия семейных драм Харгроувов без единой трещинки, дает легкую слабину.

— В браке? — в ее голосе проскальзывает дрожь.

— Она была категорична, — Эдмунд Миллс откладывает бумаги и откидывается на спинку кресла. — Я пытался переубедить вашу матушку: объяснял, что подобное требование устарело и не имеет никакого отношения к способности Хедли управлять книжным магазином.

— И на том спасибо, — бормочу я себе под нос.

— Но она уперлась, — он пододвигает через стол конверт. — И оставила письмо.

— А больше никто писем не удостоился? — встревает Слоун.

Ответом ей служит тишина.

Я неотрывно смотрю на бабушкин почерк: безупречную, витиеватую вязь, которую та сохранила до конца своих дней, свято веря, что каллиграфия – высшая форма самоуважения.

Мать, Уит и Слоун сбились в кучку, перешептываясь вполголоса.

Я едва различаю слова.

Она из ума выжила.

Я, конечно, безумно люблю бабушку, но это уже полнейший, феерический маразм.

Я поднимаю глаза к люминесцентным лампам на потолке переговорной Эдмунда Миллса и медленно, очень медленно втягиваю ртом воздух.

Выбор, откровенно говоря, очевиден.

Я извернусь и выполню любые прихоти, лишь бы магазин в итоге достался мне.

Возникает лишь один крохотный вопросик: где, черт возьми, прикажете искать мужа?