Страница 8 из 66
— А что жёстко, Катрина? Я же правду говорю. Вот ты мне скажи, положа руку на сердце, за что её любить? Что она такого сделала? Сидит, вышивает, улыбается своей вечной улыбочкой. В лаборатории своей вечно пропадает. Ни огня, ни страсти. Такую и бросить не жалко. У меня к ней, между нами, вообще ни капли сочувствия. Сколько она нам крови попила своим этикетом, сколько нравоучений.
— Ну это уж ты брось. Она к нам всегда была добра.
— Добра, — протянула Аделина с нажимом, и я услышала, как звякнула ложечка о чашку. — Добра, как хозяйка добра к своим собачкам. Погладила, покормила, отпустила гулять. Только собачки давно уже не маленькие и прекрасно понимают, что доброта кроет в себе выгоду. Помнишь, как она моего двоюродного брата не пустила на конкурс гвардии? Мол, ты не достоин. А кто она такая, чтобы решать?
— Так он же провалил испытания…
— Он провалил, потому что она его с порога не приняла. Всегда заносчивая, холодная и высокомерная. Пожалела меня. Как же. Играла на публику, чтобы в империи ползли слухи о её доброте. Вот и всё. Мне лично новая хозяйка нравится куда больше. Тихая, нежная, напугана как котёнок. Я, например, уже подумала, что хорошо бы ей подарить что-нибудь милое. Может, свой жемчужный гребень, помните, с розой? Она такая юная, ей подойдёт. А мне он давно надоел.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. Девочки, пора уже думать о завтрашнем дне. Старая императрица сегодня к обеду ещё жена, а к вечеру уже пустое место. Зачем нам с ней вместе тонуть? Новая уже завтра будет раздавать милости, и я намерена оказаться в первых рядах. Советую и вам поторопиться, пока никто другой не занял наши места.
— А ты не боишься, что она всё-таки вернётся? Император вспыльчивый…
— Не вернётся.
Они засмеялись снова. А я стояла, как вкопанная, и смотрела перед собой на большой белый бутон камелии, усыпанный каплями от недавнего полива.
Восемь лет. Аделина была рядом со мной восемь лет. Мирена — восемнадцать. Катрина — шестнадцать. Я помнила, как каждая из них пришла ко мне. Помнила, какие платья на них были надеты. Какие у них были глаза, когда я впервые протягивала им руку. Помнила, как Катрина плакала у меня на плече после смерти мужа, три года назад. Как Мирена ночью дежурила у моей постели, когда я болела горячкой. Как Аделина обнимала меня в день своей свадьбы и говорила о том, что ближе меня никого нет.
У меня сжалось горло. Так, что стало нечем дышать. Ложь. Каждый день в этом замке был пропитан ложью.
Я сделала медленный, осторожный шаг назад, чтобы не хрустнула под ногой ветка. Потом ещё один. Я медленно отступала, намереваясь бесшумно уйти.
Я не могла сейчас выйти к ним. Если они увидят меня, если поймут, что я всё слышала, а у меня не хватит сил сохранить лицо. Я сделала третий шаг назад и натолкнулась спиной на что-то тёплое и живое. Я резко обернулась, зажав рот ладонью, чтобы не вскрикнуть.
Передо мной, на узкой тропинке между кустами камелии, стояла Светлана. В том же самом светло-сером платье. С большими серо-голубыми глазами, полными слёз. И по её щекам, тихо и беззвучно, катились две дорожки.
Она всё слышала.
Она стояла здесь, рядом со мной, за этими же кустами, и слышала каждое слово. О подстилке. О пустышке. О бесплодной. О жемчужном гребне, который уже завтра утром ляжет на её туалетный столик.
Мы смотрели друг на друга в упор, в двух шагах, и я не могла отвести от неё взгляда. А она от меня. И в её глазах не было ни торжества, ни насмешки, ни превосходства. В её глазах был ужас. Такой чистый, такой детский, такой неподдельный, что у меня внутри что-то дрогнуло.
Она открыла рот.