Страница 17 из 22
Я отвернулась к полке с водой, только чтобы он не увидел, как у меня вдруг порозовели щеки. Потому что это трогало. И еще как. Неправильно, глупо, из рук вон плохо — но трогало. Мужчины обычно замечали во мне либо «ух ты, какая женщина», либо «с тобой так интересно разговаривать», либо, в особо унылых случаях, «я люблю полных девушек». А этот, черти бы его взял и пополам сломал, замечал, какой я ем десерт, когда устаю.
Пока я боролась с собой возле холодильника с минералкой, он уже расплатился, взял пакеты и, будто так и надо, кивнул мне на выход.
— Идемте, крошка. Ночь сама себя красивой не сделает.
— Не называй меня так.
— А как называть?
— Вообще никак.
— Почему? Мне нравится, звучит прикольно — крошка.
На площадке было тихо. Не совсем пусто — где-то далеко внизу смеялись люди, изредка проезжали машины, ветер трогал кусты на склоне, — но вокруг нас будто образовался свой кусочек пространства, отдельный от города, офиса, правильных свиданий и неправильных решений.
Марк расстелил плед на сухом участке, устроил подушки, поставил свечи, налил вино в пластиковые стаканчики с таким серьезным лицом, что я все-таки не выдержала и рассмеялась.
— Что? — спросил он, поднимая глаза.
— Да ничего. Просто ты сейчас выглядишь как очень дорогой мужчина из ромкома, которого не предупредили, что бюджет сцены ограничен ночным супермаркетом.
— А вы, — сказал он, протягивая мне стаканчик, — выглядите как женщина, которая все еще ужасно злится, но уже села на плед.
Я опустила взгляд вниз.
Действительно села.
Ну, собственно, да. Было бы трудно сохранять возмущенное моральное превосходство стоя, когда под тобой плед, рядом подушки, в руках вино, перед глазами река и город, а напротив — мужчина, который сначала ведет себя как катастрофа, а потом вдруг покупает тебе шоколадный торт, потому что заметил, что ты любишь сладкое.
Ненавижу все это.
— Я не «уже села», — сказала я, делая глоток. — Я временно снизила градус агрессии.
— Это очень щедро с вашей стороны.
— Не обольщайся.
Он сел рядом, но не вплотную. И это, как ни странно, тронуло меня еще больше. После ресторана, мотоцикла, его фраз про «ты моя» я ожидала чего угодно — нависания, намеренной близости, продолжения напора. А он просто сел, вытянул ноги, и некоторое время молчал, глядя на реку.
Я отпила еще вина. Оно было не супер, конечно, но вполне человеческим. И после этой безумной поездки приятно согревало.
— Итак, — сказала я, — у меня назрел взрослый вопрос. Ты всех женщин так добиваешься? Срываешь свидания, вывозишь ночью на смотровые площадки и кормишь тортом из супермаркета?
— Нет.
— Что, только избранных?
— Только вас.
— Очень романтично. Особенно если забыть про этап с публичным позором в ресторане.
Он повернулся ко мне, и я снова поймала этот его внимательный взгляд. Словно он все время смотрел не только на лицо, не только на платье, а глубже. Куда-то внутрь меня.
— Вы правда думаете, что я бы стал делать это для кого попало? — спросил он тихо.
— Я правда думаю, что ты ужасно плохо воспитан.
— Это тоже не новость.
Я фыркнула и отставила стакан.
— Илья, между прочим, был нормальный.
— Это чувствовалось.
— Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина.
— Угу.
— Не угукай мне тут. Я серьезно.
— И я серьезно. Он был взрослый, спокойный, приличный мужчина. В этом и проблема.
— Нормальные люди обычно не называют это проблемой.
— Нормальные люди вообще очень часто выбирают себе скучную жизнь и потом называют это зрелостью.
Я повернулась к нему всем корпусом.
— То есть ты сейчас всерьез решил рассказать мне, как правильно жить? В двадцать два? Мне?
— Нет, — сказал он спокойно. — Я просто смотрю на вас и не понимаю, зачем вы делаете вид, что вам подходит то, от чего у вас даже глаза не загораются.
Я хотела ответить резко, по привычке, уже почти почувствовала на языке одну из своих прекрасных фраз категории «мальчик, не лезь туда, где еще даже не дышал». Но почему-то не сказала. Потому что в его голосе не было снисходительности. И самолюбования тоже. Только странная, почти болезненная уверенность в том, что он видит меня лучше, чем даже я сама.
Я откинулась на подушки и посмотрела на огни вдали.
— А если я не хочу, чтобы у меня все горело? — спросила я после паузы. — Если я уже не в том возрасте, когда кажется, что жизнь обязательно должна бить током по каждому нерву? Если я хочу… не знаю. Нормальности. Спокойствия. Чтобы человек рядом не срывал мне крышу, а хотя бы не мешал жить.
— Вы врете.
— Очень смелое заявление.
— Правда же. Вы просто боитесь узнать цену другой жизни.
Я медленно повернула голову и посмотрела на него.
— А ты, значит, не боишься?
— Нет.
— Потому что тебе двадцать два, Марк. В этом возрасте вообще кажется, что все можно пережить с красивым лицом и хорошим сексом.
Он усмехнулся, опустил взгляд на мой стакан, потом снова на меня.
— Хороший секс — это сильный аргумент, не спорю. Но я вообще-то не об этом.
И вот тут мне стало особенно неловко. Потому что под всем этим наглым, дразнящим, бесстыжим было еще что-то. Не мальчишеское совсем. Не легкое. Что-то тяжелое, взрослое, упрямое. Такое, от чего хочется не спорить, а отвести глаза.
— Тогда о чем? — спросила я тихо.
Марк потянулся за тортом, открыл коробку, и не глядя на меня, сказал:
— О том, что можно жить очень правильно. Выстроить все как надо. Работать, быть сильной, красивой, независимой, выбирать всегда все безопасное. А потом вдруг понять, что у тебя в жизни все хорошее — только то, что ты сама себе организовала. И ни в чем нет огня.
Я молчала.
Он отрезал мне кусок, протянул вилку. Я взяла. Есть не хотелось, но руки нужно было чем-то занять.
Торт оказался слишком вкусным для такой дурацкой ночи.
— Откуда ты вообще такой взялся? — спросила я, не отрывая взгляда от торта. — Вроде молодой, красивый, наглый, должен быть шальным и пустоголовым балваном. А ты зачем-то смотришь так, будто тебе не все равно, что у меня внутри.
— А тебе хотелось бы, чтобы было не все равно только снаружи?
— Мне хотелось бы, чтобы ты не задавал вопросов, после которых я начинаю думать как женщина из плохого романа.
— Не получится.
Я закатила глаза, но все же улыбнулась.