Страница 15 из 22
— Я знаю, — сказал я тихо, — что ваши мужчины вам не подходят.
— Это не тебе решать.
— Мне.
— Да с чего вдруг?!
Вот сейчас у нее лицо стало таким, будто она впервые увидела под моим обычным нахальством что-то, что шуткой уже не назовешь.
— Потому что я с самого начала знаю: вы моя, — сказал я.
Она побледнела.
— Замолчи.
— Нет.
— Замолчи, Марк.
— Не могу.
Она отвернулась, провела ладонью по лицу, как будто пыталась стереть с него несуществующую пыль, а заодно и весь этот вечер. Потом выдохнула резко, зло:
— Господи, какой же ты… какой же ты невыносимый!
— Да.
— Самодовольный!
— Есть такое.
— Бесстыжий!
— И это про меня.
— Наглый мальчишка!
— А вот это уже спорно.
Она посмотрела на меня и вдруг рассмеялась. Скорее всего это было от нервов, и от усталости. От того, что весь вечер пошел к черту и уже даже злиться нормально не получается.
Я знал этот момент. Когда человек еще зол, еще не простил, еще вообще не приблизился к прощению, но первая волна ярости схлынула, и можно делать следующий шаг.
— Раз уж ваш вечер все равно испорчен, — сказал я, — пусть он хотя бы будет хорошим.
Она подозрительно прищурилась:
— Что это значит?
Вместо ответа я подошел к мотоциклу, который оставил за углом, достал из кофра второй шлем и протянул ей.
Варя уставилась на него так, будто я предложил ей не поездку, а ритуальное жертвоприношение.
— Не-ет.
— Да.
— Я не сяду на мотоцикл!
— Почему?
— Потому что я не сумасшедшая, Марк!
— После сегодняшнего ресторана это звучит неубедительно.
— Марк!
— Варя, — сказал я уже без улыбки, — просто поехали. Со мной. Один вечер. Без планов, без этих ваших «взрослых решений», без желания все контролировать. Просто поехали…
Она смотрела на шлем, на меня, на шлем, на меня. И я видел, как внутри у нее идет борьба. С собой. С той частью, которая всю жизнь выбирала все надежное, понятное и приличное. И с другой, живой, упрямой, той самой, которую я чувствовал в ней с первого дня и которую она прятала так яростно, будто за нее ей могли выставить счет.
— Я никогда не ездила на мотоцикле, — сказала она наконец очень тихо.
— Все когда-то бывает впервые.
— Это опасно.
— Я вас не уроню.
— Это безумие.
— Именно.
Вот тут у нее в глазах и вспыхнул огонь, ради которого, кажется, и живут люди вроде меня. Когда женщина смотрит на безумную идею и понимает, что, если откажется, потом будет думать о ней весь вечер.
— Ты специально это делаешь? — спросила она тихо.
— Что именно?
— Выглядишь так, будто уверен, что я соглашусь.
Я протянул шлем ближе.
— Нет. Но я очень хочу, чтобы вы согласились.
Она взяла его у меня так резко, словно делала одолжение.
— Если я умру, — сказала она, — я буду являться к тебе в виде призрака и портить тебе оставшуюся жизнь.
— Договорились.
Я помог ей надеть шлем, застегнул ремешок под подбородком и на секунду позволил себе роскошь — дотронуться пальцами до ее шеи. Кожа там была теплая, очень нежная. Варя замерла. И я тоже. Но только на секунду. Иначе можно было уже не ехать никуда.
Когда она села сзади, сначала очень напряженная, почти деревянная от осторожности, я едва не заурчал вслух. Москва вокруг шумела, мигала огнями, жила своей пятничной жизнью, а у меня за спиной была она.
— Держитесь за меня, — крикнул я через плечо.
— Я и так держусь!
— Вы вцепились в сидение, а надо в меня.
— Ты невозможный!
— Варя!
Она пробормотала что-то явно нецензурное, а потом все-таки обхватила меня руками.
Потом, когда мы тронулись, она вжалась в меня всем телом — не от нежности, конечно, а от страха и скорости, но меня это устраивало полностью. Через куртку чувствовалось ее тепло, настоящая женская близость, от которой меня изнутри разрывало таким счастьем, что хотелось выкрутить газ еще сильнее и смеяться до хрипоты.
Мы вылетели на проспект, и город распахнулся перед нами. Фонари тянулись золотыми полосами, витрины вспыхивали сбоку, машины расступались и сливались в поток. Воздух бил в шлем, ветер тащил за собой обрывки звуков, а за спиной у меня сидела женщина, которая еще полчаса назад собиралась провести идеально скучный вечер с правильным мужиком.
Теперь она была со мной.
На одном из поворотов Варя вцепилась сильнее, и я услышал ее приглушенное, сердитое:
— Если ты меня угробишь, я тебя убью!
Я расхохотался. Громко, свободно, так, что смех тут же унесло ветром.
— Это звучит очень вдохновляюще!
— Я серьезно!
— А я и не шучу!
Она, кажется, хотела сказать что-то еще, но мы уже вылетели на широкую ночную улицу, и Москва под нами пошла сплошным огнем. Ее ладонь скользнула выше, к моей груди, будто ей так было надежнее, и я на секунду прикрыл глаза от этого почти невыносимого ощущения.
Она была за моей спиной. Держалась за меня. Дышала мне в шею.
И все внутри меня урчало, ликовало и уже почти не спрашивало, как я дальше буду объяснять ей то, что для меня давно стало яснее ясного.
Я свернул туда, где город становился темнее и красивее, и почувствовал, как Варя еще сильнее прижалась ко мне, когда мотоцикл лег на повороте.