Страница 8 из 61
Он кивнул, казалось, удовлетворённый, и повернулся, чтобы уйти. В этот момент в галерею, через высокое окно напротив, пробился луч солнца. Облако на мгновение разорвалось, и яркий, почти осязаемый солнечный столб упал на паркет, разрезав полумрак комнаты. Пыль в луче заиграла миллиардами золотых искр. Луч упал прямо на спину отступающего графа, осветив его фигуру сзади.
И Элис увидела.
На ярко освещённом паркете, на фоне кружащей золотой пыли.. не было никакой тени. От высокого канделябра у стены — да, длинная, искажённая тень. От вазы на столе — да, расплывчатое тёмное пятно. Но от самого графа Адриана фон Лера, стоящего в самом центре солнечного луча, не падало ничего. Пол под ним был равномерно освещён. Он был человеком без тени.
Ледяной ужас, острый и мгновенный, сковал Элис. Все сказки, все страшные истории, все суеверия, которые она когда-либо слышала, разом всплыли в памяти. Вурдалаки. Призраки. Демоны. Существа, лишённые тени, лишённые отражения, лишённые души. Её рука инстинктивно потянулась к крестику на груди, но его там не было — она сняла цепочку, когда умывалась.
Она не смогла сдержать тихий, задыхающийся вздох.
Граф замер. Он не обернулся, но его плечи напряглись. Он понял. Он понял, что она увидела. Медленно, очень медленно он повернулся к ней лицом. Солнечный луч теперь бил ему прямо в глаза, и он прищурился — болезненно, будто свет причинял ему физическую боль. Его лицо в этом ослепительном свете казалось вырезанным из белого мрамора, почти просвечивающим.
— Что-то не так, мисс Хоторн? — спросил он. Его голос был неестественно ровным, обманчиво спокойным. — Вы выглядите так, будто увидели.. ну, я не знаю. Призрака.
Элис попыталась говорить, но горло было пересохшим. Она только указала дрожащим пальцем на пол за его спиной, на тот яркий, чистый от тени участок паркета.
Граф проследил за её жестом. Он посмотрел на пол, потом на своё тело, потом снова на неё. На его лице не было ни страха, ни гнева. Только глубокая, бездонная усталость и что-то ещё — горькая, чёрная ирония.
— А, — произнёс он тихо. — Это.
Он сделал шаг в сторону, выйдя из солнечного луча, и тут же, словно по мановению волшебной палочки, на полу появилась тень. Нет, не его тень. Тень от того самого канделябра, только теперь она легла под другим углом, частично перекрывая место, где он только что стоял. Это был обман зрения, простая игра света. Но они оба знали правду.
— У вас.. нет тени, — наконец выдавила Элис. Звук её собственного голоса, полный первобытного страха, испугал её саму.
Граф вздохнул. Долгим, усталым выдохом, будто он тысячу раз объяснял это и снова устал.
— У меня нет многих вещей, мисс Хоторн, — сказал он, и его бархатный голос приобрёл странную, отстранённую мягкость. — Нет возможности уехать в Италию послушать оперу. Нет свежего номера «Панча». Нет тени. Это просто ещё один пункт в длинном списке отсутствий.
— Но.. как? Почему?
Он посмотрел на неё, и в его янтарных глазах она увидела не злость, а почти что.. вызов. Вызов её страху.
— Я продал её, — сказал он просто, поворачиваясь и медленно направляясь к двери. — За хорошую цену. Очень выгодная сделка, знаете ли. Тень — такая бесполезная штука. Вечно таскаешь её за собой, как приставучую собаку. А тут подвернулся один.. деловой партнёр. Так что теперь я свободен от этого бремени.
Он говорил это с такой мрачной, самоуничижительной шутливостью, что Элис на мгновение опешила. Это была шутка. Чёрная, леденящая душу шутка, но шутка. Он не набрасывался на неё с клыками, не испарялся в клубах тумана. Он просто стоял там, бледный, уставший человек в бархатном халате, и язвил по поводу продажи собственной тени.
— Вы.. продали свою тень? — переспросила она, не веря своим ушам.
— Да. Получил за неё семь лет удачи, мешок золотых монет и рецепт идеального штруделя, — он уже был в дверях, его фигура растворялась в полумраке коридора. Голос донёсся до неё, приглушённый и насмешливый. — Штрудель, кстати, оказался отвратительным. Так что, как видите, не все сделки с нечистью оправдывают ожидания. Теперь, если вы закончили инспектировать мою.. светопроницаемость, у меня есть дела. И, мисс Хоторн?
— Да? — отозвалась она, всё ещё не в силах прийти в себя.
— Когда будете «стирать пыль, не поднимая», помните: даже у пылинки есть тень. Уважайте её. Она, в отличие от моей, на месте.
И он исчез.
Элис осталась одна в галерее, где пыль постепенно оседала, возвращая всему привычный вид заброшенности. Солнечный луч за окном поймал другое облако и потускнел, затем вовсе исчез, погрузив комнату в ровный серый свет. Она подошла к тому месту, где он стоял. Присела, провела ладонью по паркету. Он был просто холодным и пыльным.
Что это было? Галлюцинация от усталости? Оптическая иллюзия, созданная игрой света, пыли и её собственным напряжённым состоянием? Или он и вправду.. не отбрасывал тени?
«Я продал её. За хорошую цену».
Эти слова звенели у неё в голове. В них была какая-то безумная, трагическая логика, вписывающаяся в общую картину Вальдграфа. А что, если это правда? Не в буквальном смысле продажи, конечно, но.. что, если его проклятие, его привязанность к этому месту как-то связана с этим? С потерей части себя? С чем-то, что забирает даже тень?
Она встала и медленно пошла к ведру с водой и тряпкам, которые приготовил Людвиг. Её первоначальный ужас сменился жгучим, неутолимым любопытством, смешанным с непонятной жалостью. Он шутил. На краю пропасти, но шутил. Человек, способный на такую музыку и на такую горькую иронию, не мог быть просто монстром. В нём была какая-то страшная, изломанная человечность.
Всё утро она убиралась, стараясь двигаться плавно, как ласка (хотя представление о том, как двигается ласка, у неё было весьма смутное). Она думала о тени. О цене. О том, что можно продать, а что — нет. И о том, что завтра воскресенье. И у неё будет кухня, мука, сахар и корица.
И, возможно, возможность предложить что-то большее, чем носовой платок. Что-то тёплое, пахнущее домом и жизнью. Возможно, даже тому, кто утверждает, что продал свою тень.
Где-то в своём кабинете, плотно задёрнув шторы, Адриан фон Лер стоял у окна, не глядя наружу. Он сжимал и разжимал кулак, наблюдая, как мышцы на его бледной руке двигаются под кожей. Живые. Настоящие. Он был жив. Из плоти и крови. Но солнце, пробившееся в галерею.. оно было опасно. Оно показывало то, что нельзя показывать.