Узник проклятого замка

Эпилог

Прошёл год. Ровно один год с того утра, когда тень впервые легла на лесную тропинку за воротами.

Поместье Вальграф всё ещё стояло на своём утёсе, его каменные башни всё так же впивались в небо. Но если бы кто-то из тех, кто знал его раньше, увидел его теперь, он бы поразился перемене. Не в архитектуре — камни остались камнями. Перемена была в атмосфере. Дом казался.. выдохнувшим.

Окна, когда-то слепые от пыли и тяжёлых портьер, теперь пропускали свет. Не все, конечно — некоторые залы по-прежнему хранили свою таинственную полутьму, — но в жилых покоях, в библиотеке, даже в бальном зале, стёкла были вымыты, а занавески (лёгкие, льняные) раздвинуты. Солнечные лучи лежали на отполированном паркете и древних коврах, оживляя краски, которые, казалось, давно угасли.

Сад, тот самый дикий, заросший сад, пережил настоящую революцию. Его не превратили в вылизанный французский парк — это было бы кощунством. Но он был.. укрощён. Дорожки расчищены, кусты подстрижены ровно настолько, чтобы не закрывать вид на ручей. Розы, те самые, что зимовали под соломой, теперь цвели буйными, ароматными кустами у оранжереи. Кто-то (скорее всего, Людвиг, тайно и с неохотой) подкармливал птиц, и их пение стало постоянным звуковым фоном, заглушающим былые скрипы.

Даже воздух внутри пах иначе. Не только пылью и старой древесиной, но и свежей выпечкой, травами, которые сушили для чая, и воском от новых, не коптящих свечей.

В музыкальном салоне, где когда-то лопнула струна, теперь часто звучала музыка. Не только скорбные или яростные сольные партии. Чаще — дуэты. Адриан за роялем, его пальцы, больше не дрожащие от отчаяния, извлекали из инструмента сложные, прекрасные мелодии. И к ним, порою робко, порою фальшиво, присоединялся другой звук — флейта.

Элис училась. Ужасно. Её первый звук на инструменте, подаренном Адрианом, напоминал скорее крик обиженного гусёнка, чем музыку. Он тогда фыркнул: «Ну что ж, у сквозняка появился голос. И он, как и следовало ожидать, пронзительный и непредсказуемый». Но он учил её. Терпеливо, со снисходительными ухмылками и иногда — настоящими приступами смеха, когда у неё особенно безнадёжно «заваливалась» нота. Эти дуэты были не для посторонних ушей. Они были для них. Для смеха, для общения на языке, который стал их общим.

Людвиг.. Людвиг претерпел, пожалуй, самую разительную метаморфозу. Из дворецкого-призрака, хранителя вазы и баланса, он превратился в управляющего вполне себе живого, хоть и эксцентричного поместья. Он по-прежнему был сух, язвителен и передвигался бесшумно. Но теперь его ворчание было другим. «Содержать «открытый дом», — бурчал он, вытирая очередной поднос до зеркального блеска, — это не занятие для здравомыслящего человека. Пыль оседает втрое быстрее. Приходится заказывать провизию впятеро больше. И этот постоянный шум..»

Но «открытый дом» был его тайной гордостью. Потому что «шум» означал жизнь. Иногда в Вальграф приезжали гости. Не светские бездельники вроде барона (того, кстати, осудили за покушение на грабёж и попытку поджога, и его земли отошли.. в казну, к его неописуемой ярости). А другие: местный пастор, интересовавшийся историей библиотеки; врач из города, с которым Адриан мог подискутировать о достижениях современной медицины; даже несколько учёных-историков, получивших разрешение изучить архивы. И каждого Людвиг встречал с ледяной вежливостью, но обязательно, в какой-то момент экскурсии, «случайно» проводил мимо витрины со своей коллекцией серебряных подносов.

— А вот этот, — говорил он, указывая на один, со слегка вмятиной, — обладает особой.. исторической ценностью. Был использован для отражения одной не вполне адекватной угрозы.

Гости не понимали, о чём он, но кивали, впечатлённые блеском и его таинственным тоном.

Именно такое утро было сегодня. Раннее, весеннее. Солнце только-только тронуло верхушки башен. В доме царила тишина, нарушаемая лишь храпом где-то на кухне старого пса, которого Элис подобрала в лесу и которого Людвиг, к собственному ужасу, тайно подкармливал колбасой.

Адриан проснулся раньше. Он часто просыпался рано теперь — не от кошмаров, а от желания успеть прожить день. Он осторожно выбрался из постели, не будя Элис, накинул халат (не бархатный, а простой, шерстяной, очень тёплый) и на цыпочках вышел из спальни — их спальни, в бывшей комнате для гостей, переделанной и наполненной их общими вещами.

Он спустился в холл, прошёл к главному входу и открыл тяжёлую дверь. Холодный, чистый воздух ударил ему в лицо. Он сделал глубокий вдох, как делал это каждое утро, просто чтобы почувствовать, что может. Потом его взгляд упал на землю у самого порога.

Там, в узкой щели между камнем фундамента и гравием дорожки, пробивался первый подснежник. Маленький, хрупкий, белый колокольчик на тонком зелёном стебельке, упрямо тянувшийся к солнцу сквозь холодную землю.

Адриан замер, глядя на него. Год назад это зрелище вызвало бы в нём лишь горькую тоску по невозможному. Сейчас оно наполняло его тихой, беззвучной радостью. Не символом. Просто фактом. Жизнь пробивается. Здесь. У его порога.

Он вернулся в дом, поднялся по лестнице и снова вошёл в спальню. Элис ещё спала, её волосы растрепались по подушке. Он сел на край кровати и мягко коснулся её плеча.

— Элис. Проснись.

Она заворчала что-то невнятное и попыталась закутаться в одеяло.

— Посмотри, что я нашёл.

Она открыла один глаз, потом второй. Увидела его лицо, озарённое непривычным для такого раннего часа оживлением, и села.

— Что случилось?

— Ничего. Всё в порядке. Просто.. иди со мной.

Он взял её за руку, помог встать, накинул на её плечи её собственный плед и повёл вниз, к двери. Там он остановился и указал на землю.

— Смотри.

Элис посмотрела на подснежник, потом на него. И улыбнулась той самой, тёплой, «невыносимо земной» улыбкой.

— Первый, — прошептала она.

— Да, — кивнул он. — Прямо здесь.

Они стояли так несколько мгновений, глядя на хрупкий цветок. Потом Адриан обернулся к ней. Его лицо было серьёзным.

— Ты знаешь, самое сложное в свободе?

Она подняла на него глаза.

— Что?

— Выбирать, куда идти, — сказал он тихо. — Каждое утро. Каждую минуту. Мир огромен. У него нет стен. И поначалу это.. парализует. Триста лет у меня не было выбора. А теперь он есть всегда. И это одновременно дар и бремя.

Он взял её руку и прижал её ладонь к своей груди, где под тканью халата билось ровное, спокойное сердце.