Страница 53 из 61
Он понял. Это было последнее, самое страшное условие. Недостаточно, чтобы его любили. Он должен был.. показать душу. Обнажить её. Направить на артефакт не силу, а чистую, незащищённую эмоцию. Ту самую, которую он триста лет прятал под сарказмом, язвительностью, гневом и отчаянием.
Страх сковал его сильнее, чем любое проклятие. Показать свою душу? Здесь? Сейчас? Когда он был на грани уничтожения? Это было равносильно самоубийству. Или.. единственному спасению.
Он посмотрел на Элис. Она стояла перед ним, её лицо было испачкано пылью, в руке она сжимала край своего платья, но в её глазах не было страха за себя. Только страх за него. И вера. Безумная, упрямая вера в него.
В этот миг чёрный свет артефакта вспыхнул с новой силой, и Адриан почувствовал, как что-то внутри него рвётся с мучительной болью. Он больше не мог держать оборону. Он больше не мог прятаться.
И тогда он закричал. Не от боли. Не от ярости. Он выкрикнул то, что таилось в самой глубине его души, под всеми слоями защиты, то, в чём он боялся признаться даже самому себе. Он крикнул это, глядя прямо в её глаза, в эти «невыносимо земные», полные жизни и сострадания глаза:
— Я БОЮСЬ!
Его голос, сорванный, хриплый, оглушительно громкий, потряс воздух. Даже Людвиг вздрогнул.
— Я БОЮСЬ! — повторил Адриан, и слёзы, которых не было триста лет, наконец вырвались наружу, оставляя влажные дорожки на его пыльном лице. — Я боюсь мира без тебя больше, чем вечности в этих стенах! Я боюсь свободы, потому что не знаю, кто я без этих цепей! Я боюсь, что если ты увидишь всю мою трусость, всю мою гнилую, испорченную веками суть, ты отвернёшься! Я БОЮСЬ быть спасённым, потому что тогда мне придётся жить! И я не знаю, как! Я НЕ ЗНАЮ, КАК!
Это был не просто крик. Это был разрыв. Разрыв плотины, сдерживавшей океан страха, стыда, одиночества и.. надежды. Это была его душа, вывернутая наизнанку, голая, дрожащая, уродливая и прекрасная в своей ужасающей искренности. Он не говорил о любви. Он кричал о своём страхе её потерять. О своём страхе перед жизнью, которую она олицетворяла.
И это, эта незащищённая, сырая правда, ударила в артефакт с силой, которую не могла дать никакая магия.
Чёрный диск задрожал. Его пульсации стали хаотичными. Затем на его поверхности появилась трещина — не физическая, а светящаяся, золотисто-белая. Трещина росла, разветвлялась, и из неё хлынул не свет, а.. тишина. Абсолютная, чистая тишина, которая поглотила чёрное свечение. Свет и тьма схлестнулись в беззвучном взрыве прямо над диском, и затем артефакт с тихим щелчком рассыпался в горстку безвредного пепла.
Наступила тишина. Настоящая. Без стона дома, без гула магии. Только тяжёлое дыхание Адриана и тихий треск оседающих камней.
Он стоял, всё ещё прислонившись к стене, слёзы текли по его лицу, но он даже не пытался их смахнуть. Он смотрел на Элис, и в его взгляде не было ни гордости, ни стыда. Было только изнеможение и вопрос. Вопрос, на который у него не было ответа.
Элис подошла к нему. Медленно. Она подняла руку и осторожно, как к раненому зверю, прикоснулась ладонью к его мокрой щеке.
— Вот видишь, — прошептала она, и её голос дрожал. — Ты знаешь, как. Ты только что показал мне. Это и есть жизнь. Это и есть быть человеком. Бояться. И говорить об этом.
Он закрыл глаза, прижавшись щекой к её ладони. Его тело всё ещё дрожало от отдачи.
— Я.. я сказал..
— Да, — перебила она. — Ты сказал. И артефакт разрушился. Потому что он не мог выдержать.. такой искренности.
Людвиг, отложив вазу, осторожно подошёл к потерявшему сознание барону и его связанным портьерами людям, с видом человека, которому предстоит уборка после особенно буйного праздника.
— Полагаю, — сказал он сухо, — мы вызовим местного констебля? Или.. у нас есть другие методы избавления от мусора?
Адриан, не открывая глаз, слабо махнул рукой.
— Вызови констебля. И скажи.. скажи, что на поместье напали грабители. И что они понесут наказание. По человеческим законам.
Это было ново. Признание человеческих законов. Признание мира за стенами.
Элис стояла рядом с ним, её рука всё ещё лежала на его щеке, а сердце билось в унисон с его прерывистым дыханием. Проклятие не пало. Но самый страшный камень его фундамента — страх быть увиденным — только что был вырван с корнем и брошен в лицо врагу. И победил. Теперь предстояло всё остальное. Но теперь они, возможно, могли делать это вместе. Не как спаситель и жертва. А как два человека, которые боятся, но больше не боятся бояться вместе.