Страница 48 из 61
И тогда её осенило. Она перестала смотреть на портреты и уставилась на эту складку. И произнесла медленно, чётко:
— Графиня Изабелла, вы только что советовали мне слёзы. А минуту назад вы же говорили, что ненавидите плакc. Помните? Когда я протирала вашу раму, вы сказали: «Слезы портят краску, милочка, будьте мужественны».
Из-за гобелена на секунду воцарилась тишина. Потом голос «Изабеллы», уже без писклявости, а смущённо-раздражённый, пробормотал:
«Э-э-э.. это была моя.. менее сентиментальная сестра! Да!»
Элис не выдержала. Она рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Это был смех облегчения, абсурда и чистой, детской радости от разгадки. Он стоял там. За стеной. Разговаривал сам с собой разными голосами, пытаясь.. что? Подбодрить её? Развлечь? Вывести на чистую воду?
Её смех, звонкий и искренний, раскатился по тихой гостиной. И через мгновение из-за гобелена послышался другой звук. Сначала сдавленное фырканье, потом неуверенный смешок, и наконец — настоящий, глухой, от души смех. Тот самый, который она слышала лишь пару раз.
Потайная дверь со скрипом приоткрылась, и из-за неё появился он. Адриан. Его волосы были всклокочены, на щеках играл румянец от напряжения и смеха, а в глазах светилось смущённое озорство, которое она никогда прежде у него не видела.
— Чёрт, — произнёс он, всё ещё давясь смехом. — Попался.
Они смотрели друг на друга через гостиную: она, сидящая на полу у потухшего камина, он — выглядывающий из-за гобелена, как провинившийся школьник. Смех постепенно стих, оставив после себя неловкую, но уже не враждебную тишину.
— Дай ему в глаз? — наконец сказала Элис, поднимая бровь. — Это твой воинственный предок?
Адриан вышел из укрытия, отряхивая пыль с рукава сюртука.
— Полковник Готтфрид. Он и в жизни был скор на расправу. Однажды вызвал на дуэль садовника за то, что тот посадил тюльпаны не в том порядке.
— А слёзы? Залить тебя слезами?
— Тётушка Изабелла. Она действительно так и мучила своего покойного мужа. Довела беднягу до могилы истериками. Я, кажется, перестарался с писклявостью.
Он подошёл ближе и остановился в нескольких шагах от неё, избегая прямого взгляда.
— А бойкот булочек? — не унималась Элис, чувствуя, как её сердце наполняется странной, тёплой нежностью от этой нелепой сцены.
— Судья Альбрехт. Педант и формалист. Он верил, что всё в мире решается правилами и санкциями. — Адриан вздохнул. — А песенку.. это я уже от себя добавил. Глупо.
— Нет, — тихо сказала Элис. — Не глупо. Ты пытался.. что? Утешить? Посоветовать?
Он пожал плечами, глядя куда-то в пол.
— Я услышал, как ты вошла. И как говорила с ними. И подумал.. что, может, тебе нужен совет. А настоящие советы я давать не умею. Только саркастические. Вот и решил.. предоставить тебе выбор. Из того, что, как мне кажется, они могли бы сказать. Если бы могли говорить. Это было идиотски.
— Да, — согласилась Элис, поднимаясь с пола. — Это было идиотски. Но.. мило.
Он рискнул взглянуть на неё. В его глазах не было ни злости, ни страха. Была усталая, смущённая нежность.
— Ты не ушла, — констатировал он.
— Я же сказала. Это теперь и мой дом тоже. Я вычистила здесь каждый угол. И выгонять меня после этого — дурной тон.
Уголок его рта дрогнул.
— Ты ещё и занавески поменяла.
— И подушки выбила. И мебель передвинула. Скоро, глядишь, и обои переклею. Если найду где.
Он медленно покачал головой, но в этом жесте не было протеста.
— Невыносимая, — пробормотал он. Но теперь это слово звучало почти как ласка.
Они стояли друг напротив друга в сумеречной гостиной, где призраки предков молча наблюдали за ними со стен. Смех растопил лёд, но пропасть страха и сомнения никуда не делась. Однако теперь над этой пропастью был перекинут хлипкий, смешной мостик из его неумелой попытки подбодрить её и её решимости не сдаваться.
— Завтра, — сказал он вдруг, — если.. если ты всё ещё намерена вести себя как хозяйка.. мы могли бы.. попробовать расшифровать остальное. Из дневника. Вместе. Без.. без криков.
Элис почувствовала, как в груди что-то расправляется, теплое и светлое.
— Без криков? — переспросила она. — А как же совет полковника Готтфрида?
Адриан фыркнул.
— Оставим его для крайнего случая. И для барона фон Штайница, если он снова осмелится показаться. А теперь, хозяйка, — он сделал театральный жест рукой к двери, — не пора ли ужинать? А то ваш верный слуга Людвиг, наверное, уже замучился хранить невозмутимое выражение лица, подслушивая у дверей.
Как будто в подтверждение его слов, из коридора донёсся отчётливый, неодобрительный кашель. Элис улыбнулась, и на этот раз улыбка была лёгкой, почти беззаботной.
Они вышли из Красной гостиной, оставив портреты в их вечном, теперь уже не таком уж и молчаливом, одиночестве. Война не закончилась. Но фронты сместились. Теперь они сражались не друг с другом, а с общим врагом — страхом, принявшим форму древнего проклятия. И, возможно, с помощью нелепых советов вымышленных предков, булочек и свежих занавесок, у них наконец-то появился шанс победить.