Страница 23 из 61
Она написала про паутину в бальном зале, которая была не просто паутиной, а «занавесом из забытых танцев». Про запах в Красной гостиной — «пахнет не пылью, а застывшим временем». Про звук лопнувшей струны (она осторожно обошла детали) — «звук, похожий на треснувшее стекло в тишине собора».
Она писала о простых вещах: о том, как тёплое тесто пахнет надеждой, как старые портреты кажутся не изображениями, а «окнами в комнаты, где до сих пор живут чьи-то давние обиды или радости». Она не претендовала на глубину. Просто описывала мир таким, каким чувствовала его здесь.
И в конце она добавила: «Возможно, автор тех баллад и вправду не знал тоски, что лежит камнем на дне. Но он знал тоску, которая ищет выход. Которая поёт. Пусть и неумело. Иногда неумелое пение честнее умного молчания. — Э.Х.»
Она не была уверена, что оставит это. Это было рискованно. Слишком лично. Слишком близко к краю. Но импульс был сильнее осторожности.
На следующий день она снова оказалась в библиотеке — на этот раз Людвиг велел протереть пыль с верхних полок, используя специальную лестницу-стремянку с шаткими ступенями. Книга лежала на своём месте. Элис, убедившись, что она одна, быстро положила свёрнутый в трубочку листок между страниц, снова раскрыв книгу на той самой балладе с осенним листом. Она сделала это быстро, словно сапер, закладывающий мину, и поспешила прочь, сердце её колотилось как сумасшедшее.
Весь день она ждала взрыва. Но его не последовало. Вальдграф был тих и невозмутим. За ужином (овсяная каша с луком — прогресс!) Людвиг не подал и вида, что что-то не так.
Только поздно вечером, когда Элис уже собиралась спать, она услышала тихие шаги в коридоре. Они остановились прямо у её двери. Не скрип Людвига, а другие — твёрдые, чёткие. Она замерла, сидя на кровати, уставившись на щель под дверью. Там мелькнула тень. Нет, не тень — полоска света от её свечи легла на что-то тёмное, загородившее щель. Кто-то стоял с другой стороны. Молча.
Прошла минута. Две. Элис не дышала. Она ждала стука. Голоса. Хоть чего-то.
Но шаги раздались снова. Медленные, удаляющиеся. И скрипнула дверь в соседнюю комнату — ту, что всегда была заперта и, как ей казалось, пуста. Затем тишина.
Она подождала ещё, потом на цыпочках подошла к двери и прильнула к ней ухом. Ничего. Только биение собственного сердца.
Утром, едва проснувшись, она побежала в библиотеку. Книга лежала на месте. Листок исчез. На его месте, прямо под строчкой с осенним листом, была новая пометка. Всего одна строчка, написанная тем же чёрным, острым почерком, но на этот раз буквы казались менее уверенными, будто выведенными в спешке или с сомнением:
«Умное молчание безопаснее. Но честность — роскошь, которую иногда позволяют себе дураки. Или очень храбрые люди. Кем вы себя считаете, Э.Х.? — А.Ф.Л.»
Вопрос висел в воздухе библиотеки, тяжёлый и неотвратимый. Он назвал её по имени. Инициалами, но всё же. Он вступил в прямую переписку. И задал вопрос, на который нельзя было ответить булочкой или уборкой.
Элис закрыла книгу и прижала её к груди. В груди у неё что-то ёкнуло — не страх, а предвкушение. Игра началась по-настоящему. И ставки только что резко возросли.