Страница 13 из 61
Внизу, в эпицентре пылевого смерча, металась маленькая, энергичная фигурка в грязном фартуке. Она сражалась с паутиной так, будто это была армия злых духов. Её движения были не грациозны, а полны отчаянной, грубой эффективности. Она прыгала на стул, чтобы дотянуться до очередного «занавеса», поскользнулась, едва не упала, схватилась за спинку, расхохоталась — коротко, звонко, — и снова пошла в атаку. Солнечный луч, пробившийся сквозь окно после того, как она нечаянно смахнула ком пыли со стекла тряпкой, упал прямо на неё, превратив кружащуюся вокруг пыль в золотой ореол. В этом хаосе, в этом шуме, в этой пыли она была.. живой. Яростно, неудержимо, вызывающе живой.
И он улыбнулся.
Это произошло неосознанно, против его воли. Уголки его губ дрогнули и потянулись вверх, смягчив резкие, холодные линии его лица. В его янтарных глазах, обычно отражавших лишь скуку или сарказм, вспыхнула искра — чистейшего, неподдельного, почти забытого удивления и.. потехи. Она напоминала ему котёнка, нападающего на клубок шерсти в десять раз больше себя. Маленький, но очень шумный ураган.
Но улыбка прожила на его лице всего мгновение. Он почувствовал её, как физическую боль — растяжение мышц, непривычное и потому опасное. Он поймал себя на этом. На том, что наблюдает за служанкой. На том, что ему интересно. На том, что этот хаос, это нарушение всех правил, это вторжение жизни в его мёртвый зал.. не раздражает его. Не совсем.
Он нахмурился. Глубже, чем обычно. Свод бровей сошёлся в тёмную, грозную линию. Это было глупо. Сентиментально. Опасно. Она была слугой. Временным явлением, которое, скорее всего, не переживёт и месяца, как все предыдущие. Она вносила беспорядок, шум, свет. Она заставляла его помнить о вещах, помнить о которых было невыносимо больно — о балах, о музыке, о том, как солнечный свет играл в хрустале люстр, а не пылился на них.
Он развернулся, чтобы уйти. Пусть устраивает свой цирк. Но в этот момент внизу что-то произошло.
Элис, пытаясь добраться до особенно высокого пучка паутины в углу, встала на подоконник. Камень был холодным и скользким от конденсата. Нога соскользнула. Она вскрикнула, метля полетела в одну сторону, а она, описав неловкую дугу, рухнула на мягкий, толстый слой пыли на полу. Удар был несильным, но ошеломительным. Она лежала на спине, глядя ввысь, на освобождённые от паутины херувимов на потолке, которые теперь смотрели на неё с каменным удивлением. Весь зал замер. Пыль начала медленно оседать, покрывая её, как снежное одеяло.
И тогда она рассмеялась. Сначала тихо, потом всё громче. Это был не истерический смех, а смех облегчения, абсурда и чистой, детской радости от того, что она жива и что битва, в сущности, выиграна. Звук смеха, чистый и звонкий, поднялся к самым сводам, отскакивая от стен, наполняя мёртвый зал чем-то совершенно новым.
На хорах Адриан замер, уже полуобернувшись к выходу. Этот смех ударил его, как физическая сила. Он давно не слышал ничего подобного. Этот звук был таким же чуждым для Вальдграфа, как пение тропических птиц. Он заставил его сердце — то самое сердце, что, как он был уверен, давно превратилось в кусок льда, — сделать одно странное, судорожное биение. Больно и.. сладко.
Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль вернула его к реальности. К его реальности. Он больше не мог здесь оставаться. Ещё мгновение — и он сделает что-нибудь необдуманное. Скажет что-нибудь. Покажется.
Он бесшумно отступил вглубь ниши и растворился в темноте коридора, ведущего от хоров. Его шаги были быстрыми и резкими. Он шёл, не видя ничего вокруг, пока не упёрся в дверь своего кабинета. Зайдя внутрь и захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной, закрыв глаза.
В ушах ещё звенел тот смех. Перед глазами стояла картина: золотая пыль, луч света и эта маленькая, поверженная, но смеющаяся фигурка.
«Маленький, но очень шумный ураган», — повторил он про себя, и слова уже не звучали как насмешка. Они звучали как констатация опасного факта.
Элис, отлежавшись и отряхнувшись, поднялась. Зал выглядел опустошённым, но побеждённым. Горы серой паутины и пыли лежали кучами посреди паркета. Потолок и стены, хоть и покрытые слоем грязи, теперь были свободны от призрачных штор. Сквозь очищенные окна лилось больше света, и в нём танцевали миллиарды пылинок — уже не угрожающе, а почти празднично.
Она закончила уборку уже без прежнего энтузиазма, но с чувством глубокого удовлетворения. Смех помог. Он выпустил напряжение и страх. Она вымела весь мусор в огромную кучу у дверей (о том, как его выносить, она подумает позже) и, скинув грязный фартук, отправилась, наконец, на кухню.
Кухня Вальдграфа была царством Людвига и, казалось, застыла в XIX веке. Огромная плита, холодная и немая. Медные кастрюли, тусклые от времени. Полки с припасами, скудные и печальные. Но на большом дубовом столе её ждал обещанный набор: мешок муки, маленький брикет дрожжей, горшочек с корицей, кусок сала в пергаменте и ещё кое-что — небольшой кувшин молока и, о чудо, яйца. Три штуки. Людвиг, видимо, понял, что булочки без этого — не булочки, или же граф отдал особое распоряжение для «инспекции».
Работа с тестом стала медитацией. Мука, тёплая вода, дрожжи, щепотка соли, ложка мёда (нашёлся в кладовке). Замес, требующий силы, от которого уходили последние остатки напряжения. Тепло, исходящее от печи, которую она растопила с трудом, наугад. Аромат корицы, смешивающийся с запахом горящих дров и свежего теста, — первый по-настоящему добрый запах в этом доме.
Пока булочки подходили, а потом румянились в печи, Элис сидела на кухонной табуретке и думала. О битве в зале. О смехе, который вырвался у неё так неожиданно. И о графе. Где он был всё это время? Слышал ли он этот грохот? Наверняка. И что он подумал?
Булочки получились. Не идеальными — форма была немного кривой, глазурь из сахара и молока легла неровно. Но они были золотистыми, пухлыми и пахли так божественно, что у Элис потекли слюнки. Она отложила две для себя (нарушив, возможно, какие-то неписаные правила), а шесть самых лучших выложила на чистое (вымытое ею же) блюдо. Инспекция.
С блюдом в руках она вышла из кухни. Дом встретил её привычной тишиной, но теперь в ней ей почудилось некое ожидание. Она шла по коридорам, и аромат корицы плыл перед ней, как авангард, нарушая устоявшиеся запахи пыли и тоски.