Страница 34 из 76
Глава 12
Тридцать первого декабря Прохор Евграфович подал машину к крыльцу в начале десятого. Честно говоря, я думал, что московского профессора Терновского придется пинками вытаскивать из-под теплого одеяла, но ничего подобного.
Напротив, это уже Борька красовался на переднем сиденье, застегнутый до подбородка, с портфелем на коленях, когда я только подошел к машине.
Впрочем, причину его боевой готовности я понимал. Вчера вечером Маруся прошла мимо, глядя на него как на пустое место, а после такого мужчине жизненно необходимо срочно стать где-нибудь очень важным и очень нужным. Ну вот Борька и решил направить свою ярость в мирное русло. Хотя как сказать… мирное.
— Долго спишь, Епиходов, — свирепо проворчал он вместо приветствия.
— Доброе утро, Борис Альбертович. Между прочим, я с шести на ногах.
— Вот и я говорю — долго… собираешься! — хмыкнул Борька, перехватив портфель поудобнее, и уставился на дорогу с осуждением.
Прохор Евграфович тронулся, деликатно промолчав. Похоже, Элен выучила его возить любых пассажиров с одинаково непроницаемым лицом.
Ехали мы молча. Снегу за ночь навалило щедро, и по обочинам лежали отвалы в пояс высотой. День обещал быть плотным: до обеда — пансионат, фокус-группа и еще один разговор, отдельный, про который Борьке знать пока не нужно. Ну а после обеда… наступал Новый год. Вернее, старый выходил на финишную прямую последних часов, тут было бесполезно что-то планировать — с таким-то числом гостей в санатории.
— Кстати, Борис Альбертович, а письмо-то у них? — спросил я, когда впереди показались моркинские крыши. — Про наш допуск?
— Со вчерашнего вечера, — важно ответил Борька. — И на бланке, и с печатью, и с подписью. Все как эти деятели любят. Я, Епиходов, в отличие от некоторых, вопросы решаю заранее.
— Кто бы сомневался, — улыбнулся я.
— Вот и не сомневайся.
Ворота пансионата были расчищены и гостеприимно распахнуты. У будки топтался тот самый мужик в форменной куртке, который уже не пускал меня.
Увидев нас, он вытянулся, потом ссутулился, попытался сделать и то и другое одновременно и в результате стал ниже ростом на полголовы. Смотрел он при этом строго мимо меня, как будто начальство ему запретило замечать всех с фамилией Епиходов.
Я его понимал — человеку с ипотекой и двумя внучками на шее лишние проблемы на работе ни к чему.
На крыльце нас уже ждали. Ротозеев Валентин Захарович, заведующий, собственной персоной — в белом халате поверх костюма и с лицом именинника. Он скатился по ступенькам навстречу, раскинув руки, готовый обнять и нас, и машину.
Я аж глазам своим не поверил, когда Ротозеев заголосил:
— Борис Альбертович! Дорогой вы наш! А мы ждем, с самого утра ждем! — Он потянулся было к Борькиному портфелю и к самому Борьке, но тот увернулся. — И Сергей Николаевич с вами, вот радость-то какая!
Он радушно пожал мне руку своей влажной ладошкой, а я мысленно хмыкнул. Радость, ну-ну. На днях этот Ротозеев запретил пропускать меня за порог, а когда я позвонил, бросил трубку. И что же изменилось?
Я мысленно потянулся к Системе и запустил эмоциональное сканирование.
Сканирование завершено.
Объект: Ротозеев Валентин Захарович, 57 лет.
Доминирующие состояния:
— Страх ситуативный (84%).
— Враждебность скрытая (79%).
— Подозрительность обоснованная (66%).
Дополнительные маркеры:
— ЧСС 108, гипергидроз ладоней и лба.
— Улыбка без вовлечения круговых мышц глаз.
— Суетливость рук, поисковые движения.
Вот, значит, как. Понятно, грозная бумажка из Москвы и профессор оттуда же — непонятно, чего ожидать. А вдруг проверка? Рыльце-то у этого голубого воришки точно в пушку… Ладно, посмотрим, во что все это выльется.
— Проходите, проходите! — лопотал Ротозеев, который семенил впереди, распахивая двери. — У нас и чай готов, и к чаю все как положено! Борис Альбертович, вы не представляете, какая честь для нашего скромного учреждения…
— Отчего же, представляю, — с важным видом сказал Борька. — Сейчас посмотрим, что у вас там к чаю положено.
К чаю у заведующего действительно было все как положено, и даже сверх того: дорогие конфеты, нарезанный сервелат и сыр, лимон тонкими дольками, обсыпанный сахаром, мед в вазочке, виноград и печенье трех сортов… и, само собой, бутылочка французского коньяка «Курвуазье». Приличненько так.
Борька одобрительно хмыкнул, уселся, отхлебнул чаю и заговорил. Слушать его в такие минуты было одно удовольствие.
— Что же вы, Валентин Захарович, чините препятствия федеральной программе исследований активного долголетия? — неторопливо и весомо спросил он.
Ротозеев при слова «федеральная» чуть в обморок не упал. Пока Терновский говорил, у него на лице отражалась вся гамма эмоций: от «сейчас проверят и посадят» до «а вдруг и мне что-нибудь перепадет».
— … поэтому ваше учреждение, Валентин Захарович, попадает в число опорных площадок, — с мудрым и чуть утомленным видом вещал Борька, не забывая помешивать чай ложечкой. — Наблюдательная фокус-группа, двадцать человек, регулярный мониторинг. Никаких вмешательств, никаких препаратов — наблюдение, замеры, рекомендации. Кстати, и вашим сотрудникам методическая польза. Ну и, сами понимаете, отчетность пойдет наверх, в том числе по линии министерства.
— Наверх, — эхом повторил Ротозеев и дрожащими руками промокнул лоб салфеткой. — Министерство… Конечно, конечно. Мы всегда, мы же всей душой…
Хмыкнув, я поднялся и сказал:
— Вы тут пока говорите о высоких материях, Борис Альбертович, я начну обход, с вашего позволения.
— Может, вас проводить? — раболепно дернулся Ротозеев.
— Не стоит, я помню дорогу, — улыбнулся я ему как можно доброжелательнее. — Вы лучше Бориса Альбертовича не оставляйте без внимания, он про федеральную программу может долго говорить.
— Иди уже, Епиходов, — хмуро велел Борька, не оборачиваясь. — К двенадцати чтоб первые данные были у меня. Мухой!
«Мухой», ну надо же. Словечко, которым я сам гонял ординаторов и аспирантов, того же молодого Борьку Терновского, вернулось ко мне. Карма, она такая, итить ее!
Я оставил этих двоих ворковать, а в коридоре меня перехватил медбрат — тот самый плечистый, что в прошлый раз таскал носилки с Марьей Ивановной. Та упала, чуть не сломала шейку бедра.