Проблески

Один

Renebuëġen,

guldiwerzuëġen,

äm Hemmel äs e selij Mån,

diër de Ren verdreiwe kån[11].

Мягкость. Что-то теплое.

Голоса откуда-то, издалека.

Слабая пульсация во лбу, с булавочную головку.

Свет, косо падающий со стороны.

Это лишь сон?

Шаги приближаются. Песня. Голос как у юной девушки. Но разве это не его мать?

Свет, шорохи, все тонет в нем, помимо его воли, он не может защититься, усталость делает все безразличным, размывает мысли, лица. Снаружи светает.

Отец входит в комнату, он в жилетке из серой курчавой ягнячьей шкурки; привычный терпкий запах. Лев пытается подняться, но отец придавливает его к постели, мягко, но определенно. Руки у него теплые.

Лев знал, отец хотел с ним попрощаться. Его охватил необъяснимый страх, он должен встать с постели, одеться, пойти с отцом — когда уж он подрастет достаточно для того, чтобы сопровождать отца? Рубить дрова, сажать деревья, мостить дорожки. Погоди еще годок, сказал тот в ответ на его вопрос. Еще год. А когда год прошел, тот его снова утешал. Все отодвигалось дальше, вместо того чтобы приближаться. Лев хотел ему сказать, что он уже достаточно взрослый, если не сейчас, то на следующий год, но язык застрял у него во рту, сухой и тяжелый.

Он схватил отца за руку.

— Засыпай-ка снова, — сказал тот. — Я скоро вернусь.

Лев кивнул, посмотрел на него. Попытался уместить в свой взгляд все разом. Любовь. Решительность. Тоску. Отец всегда что-нибудь приносил для него и его братьев и сестры, особенные камешки, косточки зверей, корешки. Лев ждал его возвращения, и всякий раз оказывалось так, будто все было наоборот, будто это отец поджидал его, полный любопытства, кем же Лев стал за это время.

Теперь в комнате была и Лиз.

— Дождь начинается, — сказала она.

Лев все еще удерживал руку отца.

— Лев?

— Хм-м.

— Теперь можешь отпустить.