Страница 92 из 262
Услышав слова Тульманна, Вильгельм как будто поник и прижал дрожащую руку к губам.
— Ты… ты помешал… — На лице старика разлился абсолютный ужас. А затем он разразился рыданиями, шедшими, казалось, из самой глубины его души. — Теперь мы все обречены, — простонал Вильгельм.
— Вы обрекли себя на погибель, когда решились отринуть мощь Зигмара и начали защищаться от зла богомерзким чародейством, — оборвал его охотник.
Дверь в спальню снова распахнулась. В этот раз на пороге оказался уже не слуга, а взбешенный Антон Клаузнер. Он вошел в отцовские покои, сам с трудом сдерживая пламенный гнев.
— Какого дьявола вы тво… — начал было младший Клаузнер, но договорить не успел — Матиас выпустил рукоять клинка и наградил Антона такой оплеухой, что тот отлетел на пол, к самому камину.
Он потянулся за оружием, но Матиас, глядя ему в лицо, процедил:
— Вытащишь меч хотя бы на дюйм — и я всю ближайшую стену раскрашу твоей кровью, и неважно, виновен ты в ереси своего отца или нет.
Холодный злобный тон заставил юношу отдернуть руку от меча. Антон утер тонкую струйку крови, сочившуюся из разбитой губы, и перевел взгляд с разъяренного охотника на изможденного старика, по-прежнему лежащего на кровати.
И с изумлением увидел, как переменилось лицо отца. На нем ясно читались страдание, поражение и стыд — эмоции, которые Вильгельм, обычно суровый и мужественный, не демонстрировал никогда прежде. Более того, в глазах старшего Клаузнера читалась мучительная просьба, отчаянная мольба о жалости, понимании и прощении.
Сердце Антона наполнилось презрением. Он столько лет пытался что-то доказать своему старому отцу — а теперь отец доказал, что и сам ничего не стоит. Вильгельм Клаузнер все отдал старшему сыну, а Антону досталось только имя — и юноша гордился этим именем, гордился той длинной историей чести и традицией, украшавшими его. Антон считал, что фамилия Клаузнер придает ему какой-то вес, возвышает над свинопасами и фермерами. И теперь он видел на лице отца вину, даже более явную, чем страх и стыд.
Вильгельм Клаузнер дал Антону свою фамилию — а теперь лишил сына и ее, запятнав родовое имя преступлениями такими страшными, что они привлекли сюда чужака — охотника на ведьм.
Юноша по-звериному оскалил зубы и, подскочив с пола, вылетел прочь из спальни, с грохотом захлопнув за собой дверь. Матиас снова холодно взглянул на Вильгельма.
— Я не знаю, как далеко простирается эта ересь, — проговорил он, — но я это выясню! Я отыщу корень того безумия, что отравило вас и ваше имение, и сожгу его на глазах у всей Империи!
Антон впечатал кулак в крепкую каменную стену и взвыл от обуревавшей его животной ярости. Как этот старик посмел!.. Как он только посмел!.. Антон не поверил бы ни одному слову охотника на ведьм, ни одному слову любого другого человека. Но он увидел правду в глазах отца, ту гнетущую вину и ненависть к самому себе, смирение с давно заслуженной карой…
Юноша снова завыл. Он не станет плакать, он не прольет ни слезинки ради этого старого ублюдка!
Посмотрев вниз, Антон увидел Грегора, спешившего вверх по лестнице, перепрыгивая через две ступени за раз. Грегор как раз проводил Штренга и его пленника в старую темницу и теперь отчаянно торопился в отцовские покои, чтобы самому услышать, как отреагирует Вильгельм на обвинения охотника на ведьм.
Несмотря на абсолютную уверенность Матиаса и фамильное кольцо, найденное Грегором на ферме Брюстхольцев, молодой дворянин никак не мог поверить, что его отец может быть замешан в столь нечестивом преступлении.
— Что случилось? — спросил Грегор, подойдя поближе и разглядев мрачное и расстроенное лицо брата, рассеченную губу и разбитые костяшки пальцев.
Взгляд Антона стал холодным, как ветры Кислева.
— Погибель, — ответил юноша. — Погибель обрушилась на наши головы. Твой приятель — охотник на ведьм уничтожил нашу семью. — Губы Антона искривились в мрачной ухмылке. — О, а может быть, это ты нас погубил. — Он невесело рассмеялся. — Ты-то все равно унаследуешь титул, земли и власть! А у меня было только имя — имя Клаузнеров и честь и гордость, что окружали его из поколения в поколение! — Он сжал разбитый кулак. — И теперь их отнимают! Охотник на ведьм не оставит ничего! Когда он закончит свое расследование, не останется больше никакой чести!
— Он у отца? — уточнил Грегор. И тут же отпрянул — такая убийственная ненависть полыхнула в глазах Антона.
— Этот больной ублюдок, этот старый еретик, валяющийся наверху, мне не отец! — огрызнулся юноша и опрометью бросился вниз по коридору, на ходу выкликая своих дружков-бандитов.
Грегор посмотрел брату вслед, покачал головой и направился в отцовскую спальню.
Войдя, он увидел, как охотник на ведьм расхаживает по комнате, дрожа от негодования, то стискивая рукоять меча, то выпуская ее снова. Старик, лежащий на кровати, выглядел еще более поникшим и осунувшимся, чем обычно, и напоминал кучу старых, иссохших от времени костей. Как будто Вильгельм потерял что-то такое, какую-то искру жизни и после ее исчезновения ослаб окончательно.
Матиас обернулся, взглянув на вошедшего Грегора. На лице храмовника по-прежнему застыла гримаса мрачного осуждения, и на мгновение юноше и впрямь показалось, что Матиас вот-вот вытащит меч.
— Это вас не касается, Грегор, — проговорил охотник на ведьм. — Если во всех здешних землях есть хоть один человек, невиновный в этой ереси, то это вы. — Матиас прикрыл глаза и вздохнул, слегка утихомиривая бурлящую внутри ярость. — Вы сами доказали это своей отменной стрельбой сегодняшним вечером. — Когда он открыл глаза, в них снова полыхнул гнев. — Покиньте спальню.
— Он — мой отец, — не отступил юноша.
От этих слов лицо Вильгельма болезненно скривилось, и он издал мучительный стон, перешедший в шипение.
— Он — еретик и убийца, — огрызнулся Матиас. — Он знал о нечестивых делишках своего дворецкого, но в лучшем случае смотрел на них сквозь пальцы. В худшем — попустительствовал всем нечестивым ритуалам.
«Или руководил ими», — подумал Грегор, посмотрев на герб Клаузнеров, висящий над камином, и вспомнив о кольце с таким же гербом, все еще лежащем в его кармане.
Затем он снова обернулся к отцу. Тот опустил глаза, как будто стыдился поднять их на сына.
Грегор покачал головой.
— Что бы он ни натворил, он мой отец, — повторил юноша.