Пустой. Пенталогия

Место их предполагаемой встречи я прошёл далеко не сразу. Ноги сами начали вести меня нарочито медленно. Там, где сходились два хода и вода стояла уже чуть выше колен, я отчётливо уловил, как от неё вдруг потянуло запахом свежего и острого металла.

На стене у самого поворота темнел вдавленный в породу круглый оттиск с характерным изломом посередине, до боли напоминающим то самое крыло, которое я уже успел повидать на жетоне Вирга и под ремнём у Торса. У меня под рёбрами тут же стянуло нехорошим предчувствием.

Выходило, что Сердцевина вполне мог оказаться кем‑то из городской стражи… одним из тех самых людей, кому весь этот город доверил держать порядок. Присмотрелся и заметил, что оттиск почему‑то вышел неполным и сильно смазанным по краю, словно сорвалась печать или же её нарочно приложили вполсилы. Вглядевшись в него получше, я заметил, что прямо поверх этого крыла виднелось и что‑то ещё. Толи какие‑то деревья или кусты.

Держался над этими двумя следами и не понимал ровным счётом ничего. То ли Сердцевина и вправду из стражи или из дружины, и тогда порядок в городе стерегут те, кто его же и собрался развалить. То ли, кто‑то хотел чтобы те, кто сюда забредёт, так и подумал.

Стёрли бы след, если б не хотели, чтоб его нашли. Оставили бы чистым, если б нужно было указать прямо, вот вам виноватый. А тут вышло вполовину. Смазанное крыло и то ли деревья, то ли какие‑то кусты. Как и весь их разговор, из которого я вынес много слов и не одного имени.

Наклоняться и трогать оттиск не рискнул. Двинулся дальше, на железный запах, как и велел старик. Ход вывел меня не наружу, а в старый сливной канал позади каких‑то складов. Ржавая решётка над головой поддалась, стоило поднажать плечом, петли давно проело сыростью до трухи. Выбрался, пригибаясь, в узкую щель между двумя глухими стенами, и в лицо ударил вечерний воздух, сухой и пыльный после подземной сырости. Никогда бы не подумал, что обрадуюсь городской вони.

Солнца сползли низко, оба, одно чуть позади другого, и красили крыши в грязное золото. Огляделся, ловя чужие источники. Ни одного поблизости. Ни у стен, ни на крышах, ни за углами.

Тут же побежал. Пока переставлял ноги, тронул вниманием метку на щиколотке, потянул к ней тонкую нить силы и представил ту серую полоску бумаги, что нам выдали у ворот. Холод прошёл по кости, и бумага легла в ладонь так внезапно, что я едва не выронил её в жижу под ногами. Непривычно до жути. Рука по старой памяти дёрнулась за спину, к мешку, которого там уже не было, а нужное само пришло в пальцы. Придётся привыкать.

К школьным воротам поспел, когда створки уже двигались навстречу друг другу.

– Закрыто, – бросил старший ученик у прохода, не поднимая головы.

Сунул ему бумагу через сужающуюся щель.

– Закат ещё не наступил, – выдавил я. Нёбо стало куда лучше, чем в лавке Сандзо.

– Створки уже пошли.

Второй старший, что держался чуть позади, скользнул взглядом по оттиску двух чаш на бумаге, потом по мне, по моему серому лицу и мокрым до колен штанам.

– Кайра Лист, теперь уже Стебель. – обронил он. – Пусти.

Створки дрогнули, разошлись на ладонь, ровно, чтобы протиснуться боком. Первый нехотя посторонился и скривился.

– Ещё пульсация, – процедил он мне в спину, – и ночевал бы снаружи. Со всеми удовольствиями.

Прошёл во двор и не ответил. Снаружи меня ждали три стаи с ножами. Под землёй я нашёл Узла и Сердцевину, которые уже делят между собой весь город. А этот думает, что пугает меня закрытыми воротами и ночёвкой. Хотя… Доведись мне встретить эту ночь снаружи, она вышла бы очень короткой.

Класс Стеблей встретил приглушённым светом лампового камня под сводом и десятком чужих взглядов. Они скользнули по мне, зацепились на пульсацию за мокрые штаны и вернулись к своим делам. К нашей норе двинулся вдоль стены, держась подальше от круга, выложенного на полу тёмным камнем.

Синара стояла не в центре, не на своей приступке, откуда обычно вещала, а у прохода. Будто вышла по случаю и задержалась поглядеть. Коса с серебряной нитью лежала на плече. Перчаток на руках не было, а без перчаток, она мне не нравилась ещё больше.

Прошёл мимо, готовясь к тому, что она бросит вслед.

– Рейланд, – обронила она.

Остановился и не сразу обернулся.

– Хорошо, что ты вернулся до закрытия.

Голос ровный, почти тёплый. Ни яда на дне, ни привычной скуки. Обернулся к ней вполоборота и ждал второй половины, той, за которой всегда шёл укол.

– Было бы жаль, – она чуть склонила голову набок, и серебро в косе качнулось, – если бы ты пропустил завтрашнее занятие.

И тут же ушла. Глядел ей в спину, пока она шла к своим. Стало как‑то немного не по себе. Это как‑то… странно. Вельт переживала, что я опоздаю? Скорее небеса мне вернут моих родителей. Она что‑то задумала, то её послание и сейчас это… не просто так.

Почти у самой двери комнаты меня нагнала Эсса. Светлые, почти белые волосы, узкое лицо, тяжёлые глаза. Она не остановилась, прошла впритирку, глядя строго перед собой, и обронила тихо, одними губами, так, чтобы не разнеслось дальше меня:

– Она сегодня слишком довольная.

Скосил на неё взгляд, но головы не повернул.

– На твоём месте я бы выспалась, – добавила Эсса. И, помолчав шаг, ещё тише: – Сломай себе что‑то, повреди себя, но завтра не приходи.

Ничего не объяснила. Свернула к девичьим комнатам и пропала за дверью, прежде чем я собрал хоть один вопрос.

Тряхнул головой. Эсса прорвалась вместе с Гиртом и Лиарой, надела серое, села за стол Стеблей и отвернулась от нас, как положено новой касте. Всё правильно, всё по здешним правилам. И всё же сейчас она предупредила о… не знаю о чём. Что значит повредить себя, сломать? Голова после целого дня почти не работала. Скорее всего, ещё одна попытка Синара как‑то напугать.

Наша нора встретила меня спором. Тавр с Сарном опять делили две кровати. Та самая ежевечерняя война за спальное место пятерых. Варис сидел на корточках у стены, где всегда, и глядел на них с усталостью человека, который заранее знает, чем всё кончится, и всё равно вынужден смотреть. Одр держался в своём углу и, кажется, спал с открытыми глазами.

Переступил порог, и опустил ладонь на ближнюю кровать.

– Сегодня здесь сплю я.

Спор оборвался на полуслове. Тавр обернулся, уже открыв рот, готовый спорить по привычке, за место, за очередь, за что угодно. И осёкся.