Горький дым

Глава 18

Утро в Шереметьевской больнице было тихим и светлым. За окнами, покрытыми морозными узорами, занимался бледный декабрьский день. Солнце, редкий гость в эти предрождественские недели, робко пробивалось сквозь облака, заливая палату холодным, но чистым светом.

Иван Павлович стоял у окна и смотрел на снежный сад за стеклом. Руки его были заложены за спину, плечи расправлены. Он уже не чувствовал той свинцовой усталости, что навалилась на него после операции. Прошло два дня. Два долгих, напряжённых дня, которые он провёл в больнице, почти не отходя от жены.

Позади него, в корзинке, стоящей на тумбочке, посапывала маленькая девочка. Она была крошечной — не больше рукавички, — и когда Иван Павлович смотрел на неё, у него сжималось сердце. Прядь светлых волос, пухлые щёчки, кулачки, сжатые у подбородка. Она была совершенством. Его дочь.

— А я уже имя придумала, — улыбнулась Анна. — Хотела с тобой посоветоваться.

Иван Павлович присел на край кровати, взял её за руку. Пальцы её были холодными, но он чувствовал в них силу. Ту самую силу, которая помогла ей выжить там, на операционном столе.

— И какое же имя выбрало твоё сердце? — спросил он тихо.

Анна посмотрела на корзинку, где безмятежно спала их дочь. Лицо её осветилось мягкой, почти таинственной улыбкой.

— Лилия, — сказала она. — Я хочу назвать её Лилией.

Иван Павлович замер. Он посмотрел на жену, потом на дочь, потом снова на жену.

— Лилия? — переспросил он. — Как цветок?

Анна Львовна кивнула и вдруг улыбнулась той улыбкой, которая всегда появлялась у неё, когда она чувствовала себя виноватой, но была готова стоять на своём до конца.

— Я знаю, это старомодно, — сказала она. — Знаю, что сейчас модно давать другие имена. Революционные. Искры там, Люции, Даздрапермы… Но я не могу. Я смотрю на неё, и вижу только цветок. Белый, нежный, чистый. Она такая маленькая, такая хрупкая… и такая сильная. Как лилия, которая пробивается сквозь снег.

Петров молчал. Анна заговорила быстрее, словно боялась, что он перебьёт:

— И потом, у меня есть причина. Помнишь, когда мы только поженились, ты принёс мне букет. Ты тогда был такой смешной — в этом старом пальто, с мокрыми от дождя волосами и букетом, который едва помещался в дверях. Там были лилии. Белые, с жёлтой сердцевиной. Я запомнила их навсегда. И я подумала тогда: если у нас когда-нибудь будет дочь, я назову её в честь этих цветов.

Петров вспомнил. Тот день. Маленькая квартирка на Сретенке. Дождь за окном. Он стоял перед Анной, сжимая в руках мокрые стебли, и чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Она тогда рассмеялась, взяла букет, поставила в вазу — самую красивую, которую смогла найти, — и сказала: «Ты — дурак. Но я тебя люблю».

— Лилии… — повторил он, пробуя имя на вкус. — Лилия Ивановна.

— Не нравится? — Анна нахмурилась.

— Нравится, — он улыбнулся. — Очень нравится. Как цветок. Нежный и сильный.

— Правда? — в голосе её послышалась надежда.

— Правда, — он сжал её пальцы. — Лилия. Белая лилия. Это красиво. Это по-настоящему красиво. И она похожа. Посмотри — совсем как цветок.

Они оба повернули головы к корзинке. Маленькая девочка заворочалась во сне, сморщила носик, потом снова успокоилась. Свет от лампы падал на её пухлые щёчки, на светлый пушок на макушке. Она и в самом деле была похожа на нежный, только что распустившийся бутон.

— Лилия, — снова прошептала Анна. — Моя маленькая лилия.

Петров наклонился, поцеловал жену в лоб.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть будет Лилия. И знаешь что?

— Что?

— Когда я вернусь — а я вернусь, слышишь? — я принесу ей букет белых лилий. Самых красивых, какие найду в Москве. И поставлю их рядом с её кроваткой.

Анна прикрыла глаза. Слёзы снова выступили на её ресницах, но она улыбалась. Улыбалась сквозь них.

— Не надо тратиться, — прошептала она.

Он встал, ещё раз посмотрел на дочь, на жену.

— Лилия, — сказал он. — Хорошее имя.

— Ваня, — прошептала она, — ты опять не отдыхаешь.

— Да разве мне отдыхать надо? — улыбнулся он в ответ, подходя к кровати. — Это тебе надо сил набираться. А я… Просто встал пораньше. Поглядеть на вас.

— Смотри, какая она, — Анна Львовна кивнула на корзинку. — Твоя копия.

— Моя? — удивился Петров. — А мне кажется — твоя. Те же глаза, тот же нос…

— Нос? У неё ещё и носа-то нет. Одна пуговка.

— Пуговка, — рассмеялся Иван Павлович, — но моя.

Они помолчали, глядя на дочь. В палате было тепло, пахло чистым бельём и чем-то сладковатым — лекарствами. Керосиновая лампа на столе горела ровным, спокойным светом.

— Ваня, — сказала Анна тихо, — ты не жалеешь? Что тогда не пошёл на совещание?

Он повернул голову, посмотрел на неё долгим взглядом.

— Нет, — сказал он. — Ни секунды.

— Но ты столько работал. Столько сил потратил. И всё могло пойти прахом.

— Моя работа, — он сжал её пальцы, — это ты. И она. Всё остальное — вторично. Если бы я поехал на то совещание, а тебя бы не стало… я бы никогда себе этого не простил. Никогда.

Анна Львовна покачала головой.

— Ты такой же, как всегда. Упёртый.

— Упрямый.

Она слабо рассмеялась, и от этого смеха у него на душе стало легче.

Из коридора послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, ритмичные.

Иван Павлович насторожился. Это звук ему совсем не понравился. Медсестры так не маршируют, да и врачи тоже — знают, что в палатах разные больные, в том числе и тяжелые, и каждый шум может потревожить сон. А тут… не шаги, а марш настоящий. Значит, не местные.

Шаги приближались.

Дверь распахнулась без стука.

В проёме стояли двое. Мужчины. Оба в кожаных тужурках, с кобурами на поясе. Лица напряжённые. Тот, что стоял впереди, был высоким, с узким, бледным лицом и глубоко посаженными глазами. Второй, пониже, держал в руках папку с бумагами. Взгляд его был цепким, колючим — он обвёл палату, остановился на Иване Павловиче, потом на женщине, потом снова на нем.

— Товарищ Петров? — голос высокого был сухим и официальным, без малейшей эмоции. — Иван Павлович?

Доктор медленно поднялся со стула. Он узнал эту выправку. Не милиция и не ЧК в обычном понимании. Особый отдел.

— Да, я Петров, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто вы?

Высокий шагнул в палату, жестом остановив напарника у двери. Он вытащил из кармана удостоверение, протянул Петрову.

— Старший уполномоченный Особого отдела ВЧК Каретников, — сказал он. — Мы должны изъять вас для допроса.