Добрые духи

— Да. Но для меня всё иначе. С ней я почему-то не могу перестать надеяться.

— Почему она такая..

— Холодная? — подсказывает Гарриет.

— Ужасная, — поправляю я.

Гарриет опускает голову, прячется. Мне хочется коснуться её подбородка и повернуть её лицо к моему. Я говорил всерьёз на её кухне, когда сказал, что ей нечего стыдиться.

— Мой дед был трудным человеком, — медленно говорит Гарриет. — Моя мама была старшей, и, думаю, на неё пришлась основная тяжесть его ожиданий. Свою мягкость он берег для тёти Матильды, и, думаю, мама это ей припоминала.

Она запрокидывает голову, глядя на навес над нами, на золотые огоньки, раскачивающиеся в холодном воздухе.

— Он умер молодым, и это вбило клин между ними. Они поссорились из-за его завещания и не разговаривали годами. Потом, когда мама забеременела, мной и Самантой, они попытались помириться. Но ссора была настолько старой и сильной. Почти как рубцовая ткань, понимаешь? Им всё время казалось, что они продолжают спор, о котором мы ничего не знали. И никто из них не хотел об этом говорить.

— Но я тянулась к тёте, — Гарриет улыбается. Мягко. Растерянно. Грустно. — Она давала мне ту ласку, которой мне отчаянно не хватало, и, думаю, это ранило маму. То, что я выбрала тётю Матильду. Я давила на рану, о которой даже не знала, снова и снова. Так что, это не совсем её вина.

— Она наказывала ребёнка за желание быть любимым. Кто ещё вообще может быть виноват? — спрашиваю я.

Гарриет бросает на меня раздражённый взгляд.

— Это правда, — защищаюсь я. — Между нами двумя, думаю, я эксперт по плохому поведению.

— Всё не так просто, — объясняет Гарриет. — Она просто хочет, чтобы я раскрыла весь свой потенциал.

Я едва удерживаюсь, чтобы не закатить глаза. Гарриет очень хорошо умеет находить оправдания чужим недостаткам.

Даже моим.

— Я должен тебе извинение, — говорю я, возвращаясь к причине, по которой мы здесь. — Похоже, не только ты умеешь давить на раны.

Губы Гарриет начинают дрожать.

— Я загнала тебя в угол, — тихо говорит она. — Ты был прав. Я не подумала.

Я качаю головой, раздражённый.

— А я перегнул. Мне не следовало срываться так, как я сорвался. Это было недостойно, Гарриет. Больше так не будет.

Гарриет медленно выдыхает. Мы молча делаем один круг, потом ещё. Я даю ей пространство обдумать моё извинение, не требуя ничего сверх того.

— Обещаешь? — наконец спрашивает она.

— Обещаю.

— Хорошо, — она кивает один раз. — Тогда ты прощён.

Я чувствую, как поднимаются мои брови.

— Вот так просто?

Улыбка украшает уголок её рта.

— Я не привыкла держать обиды, особенно на существ, которые существовали ещё до того, как я ходила по планете.

Я смеюсь.

— Ладно, справедливо.

Она бросает на меня хитрый взгляд, её кудрявый хвостик качается.

— А ты бы предпочёл, чтобы я заставила тебя заслужить прощение?

Медленная улыбка уже украшает уголок моего рта.

— Я бы не против его заслужить, — легко говорю я.

Она удерживает взгляд. Мы заходим на другую территорию. Ту самую, где я был в том сне, с её руками в моих волосах и моим лицом у её шеи. Её маленький топ с леденцами вокруг талии, её голые груди напротив моей груди.

— Это, эм, х-хорошо знать, — запинается она, щёки краснеют.

Гарриет не срывает своих чувств, любой мог бы их увидеть. Не знаю, хорошо это или плохо, но знаю одно, я никогда раньше не встречал никого похожего на неё.

Мы делаем ещё один круг в тишине, и натянутая струна у меня в груди ослабевает с каждым ритмичным толчком коньков. Это самое близкое к ощущению покоя, что мне удавалось почувствовать за последнее время.

— Давай, — наконец говорит она, останавливаясь, когда музыка сменяется на что-то лёгкое и причудливое. — Я голодная.

Я послушно следую за ней с льда обратно в вестибюль катка — открытое пространство с длинными деревянными скамьями. С одной стороны — каменный камин, в очаге трещит огонь, по каминной полке петлёй перекинута свежая гирлянда. Гарриет оставила наши ботинки перед ним, прежде чем мы надели коньки, и я наклоняюсь, чтобы подобрать их, пока мы медленно ковыляем через комнату.

Кончики моих пальцев касаются кожи обуви, и я тут же их роняю.

Мои ботинки горячие.

Я смог это почувствовать.

Гарриет оборачивается ко мне.

— Всё нормально?

Я киваю, всё ещё хмурясь на свои ботинки.

— Ага, — медленно отвечаю я, тру пальцы друг о друга. Они красные. Раздражённые. — Я в порядке.

Я вижу сны, и теперь я чувствую, но всё в порядке. Отрицание — как всегда. Мой верный друг.

Я опускаюсь на скамью рядом с Гарриет, бедром прижимаюсь к её бедру, всё ещё глядя на свои пальцы. Она ворчит рядом со мной, почти полоснув мне икру лезвием конька.

— А ты? У тебя всё хорошо?

Её варежки брошены рядом, хвост перекинут через одно плечо. Она ещё раз дёргает конёк с раздражённым ворчанием.

— Узел не развязывается. Я справлюсь.

— Дай мне ногу.

— Что? Нет. Зачем тебе моя нога?

— Чтобы я помог, — я наклоняюсь и хватаю её за щиколотку, поднимаю ногу к себе на бедро. И пытаюсь развязать шнурки. — Ты всегда такая упрямая, когда люди хотят помочь?

Я распутываю узел, освобождаю шнурки с передней части конька. Беру лезвие сзади и стягиваю с её ноги, затем беру её ботинок. Он всё ещё тёплый от огня, и она смотрит, как я натягиваю его поверх её носков с оленями. Я похлопываю её по щиколотке и ставлю ногу на пол, тянусь за второй.

Она послушно кладёт её мне на колени.

— Обычно люди не предлагают помощь, — говорит она, пока я двигаюсь, голос у неё низкий.

Я смотрю на её лицо, но она следит за моими руками, распутывающими шнурки. Здесь всё гораздо меньше запутано, но я всё равно не спешу. Рука, которая не занята узлами, держит её щиколотку, пальцы широко обхватывают её.

— А я предлагаю.

Мне не следует. Я знаю, что не следует. Она — моё назначение. Время на исходе. Меня прислали сюда, чтобы вскрыть её худшие стороны.

Но я, похоже, не могу остановиться.

Кончики пальцев скользят по тыльной стороне моей ладони.

— Может, мы могли бы помочь друг другу? — спрашивает она, и в её голосе тонкой ниткой звучит тревога.

Моя магия покалывает шею, предостерегая. Это я поселил в ней эту тревогу. Я заставил быть осторожной, когда она просит у меня чего-то.

Я хочу это исправить.

Я заканчиваю расшнуровывать её конёк и бросаю его рядом со вторым. Тянусь за её ботинком.

— Мне бы этого хотелось.

— Да?

— Да, — говорю я, и моё бесполезное сердце колотится в груди.