Добрые духи

Дыхание перехватывает. Иногда, когда я одна в магазине, я готова поклясться, что слышу в дальнем углу тихий голос, напевающий припев «I'll Be Home for Christmas». Половицы скрипят в знакомом до боли ритме шагов, и я жду, что тётя Матильда выйдет из-за стеллажа с колокольчиком или тарелочкой для колец, гордо демонстрируя свою новую находку.

— Иногда, — хриплю я.

Он снова отпивает кофе.

— Скорее всего, где-то рядом призрак. Ты чувствуешь, даже если не понимаешь. Дети обычно воспринимают это лучше, чем взрослые, — он делает паузу и наклоняет голову набок, задумавшись. Это до боли человеческий жест. Совершенно искренний. — И кошки, — добавляет он с лёгкой улыбкой.

— Кошки?

— Кошки всегда знают, когда рядом призрак, — кивает он.

— Здесь.. ты можешь сказать, есть ли тут другой призрак? Прямо сейчас?

— В твоём магазине? — хмурится он.

Я киваю, почти не решаясь дышать. Он быстро оглядывается, взгляд скользит по дальнему углу, даже не задерживаясь. Моя надежда трепыхается и гаснет.

— Нет, — медленно говорит он. Его взгляд возвращается к моему. — Нет, здесь больше никого нет.

— Всё в порядке, — быстро говорю я, хотя он и не думает извиняться. Он смотрит на меня, словно ждёт объяснений, но я не хочу расковыривать эту конкретную боль. — У меня есть другой вопрос.

Он выдыхает, уголки губ чуть поднимаются.

— Разумеется.

— У тебя есть имя или ты предпочитаешь свой.. титул?

На лбу у него появляется складка, он не понимает.

— Имя, — медленно повторяю я. — У тебя же точно есть имя.

А может, и нет. Откуда мне знать? Мой мозг всё ещё тащится где-то в четырнадцати километрах позади, глядя на всю ситуацию с плохо скрываемым скепсисом.

Призрак прошлого Рождества. Преследуетменя.

Между его бровями проступает морщинка.

— Я ещё не назывался?

Я мотаю головой.

— Прошу прощения, — он выпрямляется во весь рост, всего на десяток сантиметров выше меня, но каким-то образом кажется гораздо более крупным.

Я поднимаю взгляд, чтобы на него посмотреть, и замечаю, как в глазах у него что-то темнеет. Он протягивает руку между нами, жест почти болезненно старомодный. Хотя, по идее, так и должно быть, да?

— Меня зовут Нолан. Очень рад знакомству.

Я подозрительно смотрю на его руку. Вчера он предлагал мне руку совсем по другой причине.

— Если я её пожму, ты не утащишь меня внезапно в призрачное измерение?

— Нет, — его грудь вздрагивает от беззвучного смеха. — Я не собираюсь утащить тебя в призрачное измерение. Я собираюсь пожать твою руку своей. Это же просто знакомство, да?

Справедливо.

Я медленно протягиваю свою руку к его, и он бережно обхватывает мои пальцы, его большая ладонь полностью накрывает мою. Рука чуть холодная, у основания ладони — мозоли. Я жду вспышки, разряда или фейерверка искр, но, когда мы соприкасаемся, ничего сверхъестественного не происходит. Меня не выдёргивает в альтернативную реальность. У наших ног не открывается воронка рока. Мы просто стоим, пожимая руки, посреди моего уютного антикварного магазинчика.

— Очень приятно познакомиться, Нолан.

— Взаимно, Гарриет, — склоняет подбородок он.

Мы всё ещё пожимаем друг другу руки, продолжая смотреть друг другу в глаза. Его хватка крепче сжимает мою ладонь, и весёлое выражение медленно исчезает с лица. Вместо него он начинает вглядываться в меня, словно что-то выискивая, меж бровей прорезается морщина. Я стараюсь выдержать его взгляд, позволяя ему смотреть. Мне нечего скрывать.

Где-то в глубине магазина стул с противным визгом скользит по полу.

Я выдёргиваю руку и прижимаю к груди. Нолан прочищает горло.

— Я поговорил со своим начальством, как ты просила, — говорит он первым, разрывая повисшую тишину.

Берёт свой стакан и делает долгий глоток. Я стараюсь не замечать, как он подносит губы ровно к тому месту, где остался бледный след помады.

— Ого. Я как-то забыла, что вообще требовала этого вчера вечером. Мятная Гарриет — та ещё фейерверк.

Морщинки от улыбки снова появляются на его лице, смягчая резкие черты.

— Мне правда сложно поверить, что кто-то считает, будто тебе нужно учиться держать оборону.

— Ну да. Как я уже говорила, я думала, это был сон, — я занята тем, что тру рукавом свитера мокрый кружок от стакана на прилавке. — И что сказала твоя начальница?

Я представляю себе призрачный силуэт на троне, длинная струящаяся мантия облекает её величественную фигуру. Нолан стоит на коленях у её ног, прося пощады. На коленях у неё раскрыт древний фолиант, моё имя обведено дважды.

«ГАРРИЕТ ЙОРК», — наверняка гремел её голос. — «ДОЛЖНА ИСКУПИТЬ ВИНУ. ЗАСТАВЬ ЕЁ СТРАДАТЬ».

— Она сказала, ошибок не бывает. Если я преследую тебя, значит, на то есть причина.

Я хмурюсь, глядя на мокрое пятно на своём бледно-зелёном свитере. Вспоминаю холодную ночь в середине декабря, кулаки, сжатые на юбке. Лицо матери — сначала искажённое болью, а потом гневом.

— А какие причины? — спрашиваю.

Бровь у Нолана приподнимается.

— Ну, какие обычно бывают причины, по которым вы кого-то преследуете? Приведи пример, чтобы я понимала, в чём именно могла провиниться.

Он шумно выдыхает, взгляд уходит к жестяным плиткам на потолке, он явно роется в памяти.

— Был один мужчина, который всё повышал и повышал арендную плату своей квартиросъёмщице, пока она уже не могла себе этот дом позволить — исключительно потому, что она не ответила взаимностью на его заигрывания. Другой уволил всех своих подчинённых накануне Рождества.

Меня передёргивает.

— Фу.

— Была женщина, которая постоянно вызывала полицию на детей в своём квартале, когда они играли в баскетбол. Другая регулярно рассылала своим друзьям и семье мошеннические письма. А, ну и, конечно, отец, который ни разу не пришёл на рождественские выступления своего ребёнка. Зато регулярно был в казино, спуская семейные накопления.

Выражение моего лица становится мрачным.

— Ничего подобного я не делала.

— Пожалуй, увидим, — легко отвечает он, но в голосе у него вибрирует настороженность.

Низкий гул предупреждения, который ясно даёт понять, на этом он себя продавить не даст.

Я вижу, что он мне не верит, думает, будто я прячу какой-то большой секрет, но вот в чём фокус. Мой самый страшный секрет в том, что иногда я оставляю одежду в сушилке больше чем на неделю, постоянно перезапуская машину, чтобы разгладить складки, которые всё равно никуда не денутся. Я едва ли тот монстр, каким он меня себе рисует.

Кроме одной ночи. Одной ошибки.

И за неё я уже заплатила.