Заповедные железные дороги

Глава 8

Авнюгская узкоколейка

Мох, лес, жизнь

– Миша, слышишь, разворачивай своих, у меня тепловоз накрылся!

– Петрович, мы за тысячу километров к тебе приехали, куда же я всех разверну?

Через полчаса тучи расходятся:

– Миша! Ну все, нашел я дрезинок несколько, приезжайте.

В этом коротком диалоге – весь драматизм, определяющий особый дух Русского Севера, его суровость, вызов человеческим отношениям. Лес, комары. Тепловоз обездвижен, а запасной на ремонте. Но тут же следует акт альтруистического сверхусилия: местное сообщество собирается и находит решение, которое увенчается сытным ужином с ухой и брусничными пирожками в теплом доме.

Живущие вдоль северных дорог люди непреклонны перед трудностями, но их сила излучает какое-то особое тепло и отношение к жизни. Может, именно за этим духом – и за хмурой красотой обширного края, простирающегося от севера Вятки до берегов Белого моря и от вологодских лугов до Малоземельской тундры, – и устремлялись многие искатели вдохновения: Кандинский, Верещагин, Коровин или Пришвин. Каждый из них находил здесь что-то свое, но всех объединяло ощущение мистической душевности и своеобразия этого края, где не было крепостного права и где ковался духовный оплот русской культуры. Да и попросту захватывает дух это огромное пространство, рассекаемое могучими реками, между которыми раскинуты дремучие леса с озерами и болотами.

Напрасно думать, что там живет однообразная тоска тягучих зимних сумерек. На уровне локального культурного разнообразия Русский Север насыщен жизнью, как Мировой океан. Максимальная плотность жизни, как знают биологи, наблюдается в богатых кислородом водах на шестидесятых широтах (на суше это пространство от Питера до Архангельска). Может, и на земле умеренные температуры и насыщенный лесом воздух благоприятствовали развитию поморского духа, строгановского барокко, шенкурского венца, фресок Дионисия и многого другого.

Но север так велик, что корректно говорить именно об очагах культуры, очагах жизни: вот огромное пространство леса и могучих рек, а вот – спрятанный среди них куст деревень, к которому ведет многочасовая дорога. Анклавность поселений придает им особый уют, приобретаемый через противопоставление суровой окружающей среде. Как у Чехова в «Крыжовнике»: всю негу чистого и теплого дома после купания в пруду было бы сложнее прочувствовать без предшествующей ходьбы героев под дождем по окрестным полевым дорогам. Каждое путешествие по северу состоит из двух актов: сначала нарастающий саспенс уходящего до горизонта пути, а затем – взрывные эмоции развязки по прибытии туда, где ждут.

Добраться до деревни

Одной из важнейших для меня северных пьес всегда была поездка в вятскую деревню – на родину дедушки, писателя Анатолия Кончица. Само предвкушение этого путешествия завораживало: два поезда, местный пазик, лесная узкоколейка – а потом как-нибудь пешком, среди мха и коряг. Все это напоминало рериховский поиск таинственного Беловодья.

Это самый отдаленный район Кировской области, туда не ведет ни одна асфальтовая дорога, и потому в ходу удивительный пригородный поезд со спальными плацкартными вагонами, где билет до сих пор выписывают от руки. Где-то на полпути он проезжает станцию Безбожник, а следом за ней – Староверческую. Разделяет их всего сорок лет и 13 километров, и обе несут на себе отпечаток своего времени. От многих станций в лес уходят узкоколейки; хочется сойти на каждой и отправиться в мини-путешествие, будто пройти новый уровень в квесте… Но поезд гудит колесами по таежной мгле и ближе к конечной станции Луза начинает выписывать затейливые кривые. Здесь проходит гряда Северных Увалов – образованная ледником линия холмов, тянущаяся через уже знакомый нам Галич на северо-восток. Сама Луза лежит в низине, окруженной этими самыми увалами и рассеченной одноименной рекой, через которую перекинут внушительный мост.

Это моногород, собравший в себе максимальное количество хрестоматийных признаков провинциальной дыры: и заброшенный лесокомбинат, незаметно перерастающий в кладбище, и пыльные разбитые дороги, по которым трясется пазик с партийным баннером, и отсутствие какой-либо историчности, если не считать водонапорную башню на станции Пермь-Котласской железной дороги; зато обилие сайдинга и цветение профнастила.

В морозный ноябрьский день, когда еще не выпал снег, но землю сковало первым зимним цементом, на город быстро опускаются сумерки и обволакивающий печной дым; машины хаотично объезжают ямы, вздымая клубы пыли. Я закутываю нос в шарф и щурю глаза, чтобы увидеть чей-то силуэт, высвечиваемый светом фар в сгустке дыма и пыли. В руках – пакет из «Магнита» с виноградом, тортом и другими гостинцами.

И все же этот странный для москвича город мне невероятно дорог. Вот дом моей тетушки, я сижу на крыльце и глажу кошку. Поверх домов виден склон Северных Увалов, по нему спускается к станции состав. На соседнем участке пасется не пойми откуда взявшийся конь, а по улице нет-нет да и пройдет мужик за пивом или проедут на велосипедах местные дети. В огороде растет сочный лук и крошки-помидоры, которыми меня будут угощать вместе с местной жареной рыбкой. Осенним вечером затопят печь, и под треск дров и бухтение телевизора за столом потекут долгие беседы – о деревне, о семье, жизни и делах вокруг.

Ранним утром местный пазик у вокзала откроет для нас свою узенькую дверь и повезет по ушатанной бетонке в сторону сказочно красивого Лальска. Автобус натужно гудит на подъемах, проезжает исчезающие деревни и ручей с загробным названием Рассоховский Рип. В какой-то момент сквозь накрывающую дрему проглянет открыточный вид: расстилающаяся внизу лесная даль и сверкающие над ней кресты белоснежных храмов. Здесь путнику открывается один из тех самых раскиданных по северу культурных очагов – с историей старинного пути на Сибирь, строгановским барокко и могучими избами местных купцов. Сложно обойтись без клише «здесь остановилось время», когда ходишь по деревянным мосткам вместо тротуаров, затариваешься местными пряниками в старинных торговых рядах и наблюдаешь, как у причала на реке Лала стирают белье. Обед в столовой «Сударушка» обходится в 55 рублей, а мужик с другого конца зала громогласно заявляет: «Эй ты! Ты Иисус Христос, я знаю!» На что я вежливо отнекиваюсь, хотя все вокруг и правда какое-то… божественное. Спрятанная в лесной низине Луза, спрятанный в другой низине Лальск… И это еще не конечная точка.