Логово Дьявола

Глава двадцать восьмая

ТОБИАС

Я захлопываю за собой дверь и едва успеваю пересечь гостиную, как у меня подкашиваются ноги. Спотыкаясь, я добираюсь до ванной. Мои колени ударяются об пол. Тошнота подступает к моему горлу, и я наклоняюсь над унитазом, меня тошнит.

Как только мой желудок извергает нечто, похожее на яд, разлагающий меня изнутри, я падаю на прохладный кафель. На лбу выступают капельки пота. Я обхватываю руками согнутые ноги и наклоняю голову вперед.

Каждый вдох — это осколок стекла, вонзающийся в мои легкие. Образы начинают вспыхивать в моем мозгу, слишком быстро, слишком ярко. Слишком чертовски тревожно для меня, чтобы полностью признать это.

Библиотека.

Запах старых книг.

Ее руки гладят мои волосы, гладят по щеке.

Тобиас такой хороший мальчик. Мой особенный мальчик.

Ее муж сидит в кожаном кресле с высокой спинкой, закинув ногу на ногу. Наблюдает. Всегда наблюдает.

Управляет.

Мой желудок снова сводит. Я наклоняюсь вперед, цепляясь за фарфоровую миску. Рот наполняется слюной, но все, что выходит, — это желчь. Я снова в изнеможении приваливаюсь к стене.

Разрушен до основания.

Из моего горла вырывается звук, что-то среднее между удушьем и всхлипом. Я прижимаюсь влажным лбом к коленям, дрожа так сильно, что у меня трещат кости.

Никому не говори, Тобиас.

Если ты это сделаешь, произойдут плохие вещи.

Ты особенный, избранный. Мой прекрасный мальчик.

Мой пульс грохочет в ушах, достаточно громко, чтобы заглушить шум реактивного истребителя. Я прикрываю их и крепко закрываю глаза. Я снова он, тот испуганный восьмилетний мальчик, который потерял мать и сестру, а затем потерял самого себя.

Я поднимаюсь на ноги и сбрасываю одежду. Сперма прилипает к моему животу — суровое напоминание о том, как я потерял контроль с Ребеккой, но не смог довести дело до конца. Я не мог позволить ей прикоснуться ко мне.

Черт.

Я включаю воду настолько горячую, насколько это возможно, и стою под обжигающими струями, но ничто не может стереть воспоминания. Они не прекращаются.

Они просто не прекращаются

. Я тру кожу до красноты, до ссадин. Я не могу отмыться.

Я ни хрена не могу отмыться.

Упираясь обеими руками в плитку, я позволяю воде стекать по спине и крепко закрываю глаза. Я открыл дверь в кошмар, и как бы сильно я этого ни хотел, я не могу захлопнуть ее. Слезы текут по моим щекам. Я прижимаюсь лбом к стене. Как я мог забыть, что они со мной сделали? Почему я не рассказал отцу, братьям и сестре? Почему я справился с этим в одиночку? Стыд? Вина?

Иисус Христос.

Что, черт возьми, со мной не так?

Я теряю счет тому, как долго я стою там под горячей водой, обжигающей мою кожу. Каким-то образом я справляюсь со своими эмоциями и замедляю дыхание. Выключив душ, я наскоро вытираюсь и натягиваю халат, затем направляюсь к двери. Я не успеваю дойти так далеко. Мои ноги подкашиваются, и я снова опускаюсь на пол. Я обхватываю колени руками и опускаю голову.

Из меня вырывается рыдание, и боль огненным шаром ударяет мне в живот. Чёрт, как же я хочу это выключить, вернуться назад во времени, никогда не задавать тех вопросов. Воспоминания — это агония. Я, блядь, не хочу вспоминать.

Кто-нибудь, помогите мне.

— О Боже, Тобиас. — Ребекка опускается на колени рядом со мной, сохраняя дистанцию. — Это я. Это всего лишь я. Я рядом. Я здесь ради тебя.

Вслепую я тянусь к ней. — Черт, Рен, — бормочу я.

— Все в порядке. Ты в безопасности. Я рядом.

В ее объятиях воспоминания нахлынули снова, пробиваясь сквозь стены, которые мой разум, должно быть, выстроил, чтобы защитить меня. Теперь меня от них не защитить. Они наступают слишком быстро. Желчь подступает к моему горлу, но на этот раз я сглатываю ее.

— Она… — Мой голос срывается. — Она единственная. Она прикасалась ко мне. Он наблюдал. — Я вырываюсь из объятий Рен и снова обнимаю свои колени. — Боже, он смотрел и направлял ее, как будто это был гребаный фильм. Она сказала, что я особенный, что это наш секрет. — Отвращение отступает, и на его место приходит ревущий гнев, неистовая ярость, которую я не могу сдержать. — Они сказали, что плохие вещи произойдут со мной, с моими братьями и сестрой, с моим отцом, если я что-нибудь скажу, поэтому я промолчал. Я держал это при себе. Почему я не помнил до сих пор? Что, черт возьми, со мной не так?

— Ничего. С тобой все в порядке. — По лицу Ребекки текут слезы. Она встает на колени и обхватывает ладонями мои щеки. — Послушай меня. Ты совершенен. Это они сломлены. Это они злые, а не ты. Боже, ты был ребенком. — Ее голос срывается. В ее глазах нарастает буря. Гнев. Тот же гнев, который бушует в моих венах.

Дрожь пробегает по моему телу. — Я хочу встретиться с ними лицом к лицу. — Этим ублюдкам не сойдет с рук то, через что они заставили меня пройти. Я, блядь, не позволю им. Господи, то, что они сделали со мной, было два десятилетия назад.

Двадцать лет.

Сколько детских жизней они разрушили за это время? Мне невыносимо думать об этом.

— Я буду рядом с тобой.

— Не рассказывай моей семье. Пожалуйста. Я не вынесу, если они узнают. — Я могу вынести груз стыда, но не их жалость. Для них я забавный, беззаботный человек, и хотя я сбросил маску с Ребеккой, я не планирую делать этого с ними.

— Я бы никогда так не предала твое доверие.

— Мне нужно убраться с этого этажа.

Я поднимаюсь на ноги, мои ноги все еще дрожат, но я помогаю Ребекке подняться, и мы тащимся в гостиную. Я почти добираюсь до дивана. Я так чертовски устал, что мог бы проспать неделю. Сжимая переносицу, я закрываю глаза.

— Ты хочешь, чтобы я ушла?

Мои глаза распахиваются. Я хватаю ее за руку. — Нет, останься, пожалуйста.

— Хорошо. — Она садится рядом со мной, и я кладу голову ей на плечо, впитывая ее силу, хотя должно быть наоборот. Господи, какой же я гребаный неудачник.

Время идет. Мы сидим в тишине, но одно ее присутствие приносит мне утешение, которого я так жажду. Я должен разобраться в этом, как-то исцелить себя, чтобы я мог быть мужем, которого заслуживает Ребекка. Настоящим мужем, которого не тошнит при мысли о близости. Если она может забыть о тех мерзостях, которые с ней сделали, и рискнуть начать все сначала, то, конечно, я тоже смогу.