Плененная

Я последовал за ним по короткому коридору. Проем в темную комнату стал шире, воздух внутри был таким застоявшимся, что у меня скрутило живот. Здесь пахло поражением. Гнилью в самом хребте Гарнизона Земли.

— Она старается, — прошептал Айрос, опускаясь на колени у ее края спальной капсулы. — Каждое утро встает и пытается быть рядом с Софи, но Мария просто… пустая. Будто Мигель был третью ее сердца, и теперь этой трети нет. Нельзя жить, когда у тебя осталось лишь две трети сердца.

Я посмотрел на женщину — спутанный клубок из конечностей и простыней. Взгляд ее открытых глаз был направлен в никуда, жизнь отсчитывалась лишь редкими морганиями. Грудную клетку сдавило, она была лишь оболочкой. Точь-в-точь как Иден в ту ночь, когда она прогнала меня.

— Вы сказали, что даете ей седативные?

— Да, Хранитель.

— Она проявляет агрессию?

Он издал горький смешок.

— Я бы хотел, чтобы она ударила меня, исцарапала, боролась со мной, как тогда, когда я только ее встретил.

В полумраке комнаты его глаза искали мои, а голос был тяжелым, как и последовавшие слова:

— Женщины — отважные существа, в чем вы, уверен, уже убедились сами. Они будут биться с кем угодно и за что угодно, если это угрожает их семье. И только когда они затихают и в них гаснет воля к борьбе, ты понимаешь, что все безнадежно просрал.

Очередной удар под дых.

Да, я все безнадежно просрал.

Передо мной был сценарий нашей с Иден жизни через четыре года. Наша близорукость уничтожит все, что я так любил в своей паре. Каким же я был глупцом, полагая, что миссия «Гарнизон Земли» наконец вошла в норму. Провал этой миссии зарождался прямо у меня на глазах.

Сначала Гарнизон. Люди — потом.

Я покачал головой, вспомнив собственные слова.

Что мы знали о семьях?

Что мы знали о любви?

Люди знали. И если мы не начнем их слушать, то все усилия пойдут прахом в тот миг, когда наши собственные мужчины возьмутся за оружие против Империи.

Серый силуэт Софи возник на периферии зрения, делая мое безрадостное будущее еще более осязаемым. Иден беременна моей дочерью. Девочкой, которой я никогда не соберу хвостик. Девочкой, чье воображаемое чаепитие я никогда не разделю.

— Мама, — прошептала она, забираясь на безжизненное тело матери.

Она положила голову ей на плечо, обхватив руками ее неподвижный бок. И запела. Каждый звук этой песни леденил кровь в моем сердце, пока я окончательно не застыл, не в силах пошевелиться или отвести взгляд.

Внутри меня зрела революция.

Я проиграл четыре голоса. Если раньше шанс изменить традицию страт был ничтожно мал, то теперь это стало невозможным. Если только Зэвис из дома Брокнар не согласится помочь под страхом смертной казни.