Плененная

— Надо было оставить тебя гнить в той комнатушке!

Она схватила мой бокал и разбила его о пол. Жидкость окрасила ее босые ступни светло-красными брызгами.

— Бесчувственный придурок!

— Ты думаешь, судьба твоих родителей ничего во мне не вызывает?

— Да, именно так я и думаю. Ты не способен чувствовать ничего, кроме эрекции. Да и как бы ты мог? Что ты знаешь о потере родителя? О том, каково это — тосковать по матери?

— То, что у меня никогда не было матери, не значит, что я по ней не тосковал! — Ярость рванулась наружу, удушающим кольцом стягивая горло. — По крайней мере, твои воспоминания об отце реальны, в то время как мои — лишь обрывки детского воображения. Ты тоскуешь по матери, которую еще увидишь, а мать, по которой тоскую я, никогда не существовала.

— Прости-и-и… — Дрожь сотрясала ее тело, угрожая повалить на пол в любую секунду. — Я не хотела этого говорить. Мой папа… Торин… мой папа…

— Не порежься об осколки, анам гайл. — Я подошел к ней, подхватил за бедра и перенес ее испачканные напитком ноги на диван. — Я тоже не имел в виду то, что наговорил. Мне жаль… мне жаль.

Она оказалась лицом к лицу со мной, и мольба в ее глазах заставила меня буквально впитать ее боль.

— Почему я не могу ее увидеть?

— Потому что она больна, Иден. — Я обхватил ее щеку ладонью, заставляя слезы течь по моей руке и впитываться в манжеты пиджака. — У нее возникла реакция на одну из вакцин, и сейчас она находится в изоляторе высокого уровня вне планеты. Это невозможно. Я делаю что могу, но даже мои руки иногда связаны.

И когда я подумал, что она уже не может стать еще меньше, она просто рассыпалась на части. Вся ее воинственность исчезла.

— Она больна?

— К сожалению. Ледяная лихорадка джал’заров.

— Она умрет?

— Нет, — мягко сказал я. Ярость, что вспыхнула во мне, угасла, залитая ее слезами. — Она полностью поправится. Но сейчас она заразна и будет оставаться такой еще несколько лунных циклов.

Она кивнула. Стала тихой, жалкой, совсем не похожей на мою Иден.

— Ты сказал, папу застрелили мародеры. — Она шмыгнула носом и вытерла слезы ладонью. — Это правда? Или это был кто-то из твоих людей, а ты просто не договариваешь?

— Я когда-нибудь тебе лгал?

Она покачала головой. Отсутствие колебаний немного подняло мне настроение. По крайней мере, в честности я был небезнадежен, даже если во всем остальном мне многого не хватало.

— Вот. — Я наклонился, взял отчет и протянул ей. — Спрашивай, если возникнут вопросы.

Она сдерживала рыдания, плотно сжав губы.

Глядя, как она растворяется в боли, мое тело сработало быстрее, чем разум успел сообразить, что делать. Я обнял ее за спину и прижал к своей груди.

Она не сопротивлялась, только уткнулась головой мне в плечо, позволяя держать себя.

— Хочешь, я отнесу тебя наверх?

Она кивнула, коснувшись головой моего подбородка.

Я подхватил ее ноги рукой, пока ее тихие слезы пропитывали мою форменную рубашку. Другой рукой я придерживал ее за плечо; отчет был крепко прижат к ее груди.

Путь до спальни занял больше времени, чем требовалось. Я замедлил шаг. Почти замирал на ступенях, чтобы украсть еще несколько мгновений, пока она прижималась к моему колотящемуся сердцу. Секунда, я опущу ее на кровать, и этот момент испарится.

Но вместо этого я сел сам, баюкая ее в руках и пытаясь поймать ее взгляд. В нем не было ни дискомфорта, ни неодобрения, поэтому я перебрался на середину матраса и прислонился спиной к изголовью.

До прибытия на Землю у ветусианцев не было понятия «секунды», но сейчас они казались настолько незаменимыми, что я считал каждую, пока держал ее. Иден никогда не подпускала меня так близко, так интимно, и это наполняло мою душу надеждой.

Но на что мог надеяться командир, захвативший ее в плен? На то, что она позволит мне остаться?

— Всякий раз, когда папа уезжал на задание… — ее голос дрожал. — Он всегда привозил мне шарф. Ну, такие пашмины из Ирака или Афганистана, с узорами из листьев и цветов. Иногда с птицами.

Я молчал, давая ей возможность выговориться или просто побыть в тишине. Меня устраивало и то, и другое, лишь бы она была рядом.

Она вытерла щеки тыльной стороной ладони и издала грустный, короткий смешок.

— Он уезжал так много раз, что весь мой шкаф был забит разноцветными пашминами. Однажды он привез мне два одинаковых, но я так и не сказала ему об этом. Я нечасто их носила, но мне был дорог сам жест. Это ощущение… чего-то родного.

Я погладил ее по волосам, что были шелком в моих руках, убирая пряди с лица.

— Тебе повезло, что у тебя есть такие воспоминания. Я помню, как в детстве выдумывал истории и рассказывал сверстникам, что отец учил меня ставить ловушки на иглокожих зверей. Или что моя мать была похожа на статую богини в храме Трех Солнц.

Ее рыдания сменились слабой дрожью, и я продолжил:

— Нифал разрешил мне завести питомца, когда я был маленьким, что-то вроде собаки. Ее звали Аврора, и она спала со мной в постели. Я не смог взять ее с собой, когда перешел в касту воинов, и это разбило мне сердце.

Грудь распирало от чувства, незнакомого и пугающего одновременно, которое усиливалось от того, как она тихо смотрела на меня.

— Я знаю, ты не веришь в судьбу, Иден. Но я верю. И я знаю, что был рожден, чтобы держать тебя в руках именно здесь и сейчас. Ты сильна до безрассудства, анам гайл. Но в моих руках ты можешь быть слабой. Плачь, я не осужу.

Она подняла руку к моему лицу.

Я зажмурился, почему-то ожидая пощечины.

Может быть, даже удара.

Но вместо этого ее ладонь легла мне на щеку.

Никто и никогда не касался меня так прежде — в этом жесте была неоспоримая нежность. Как бы сильно инстинкты ни велели мне отстраниться, я закрыл глаза и позволил себе раствориться в этом прикосновении. Не было ни отвращения, ни дискомфорта. Только умиротворение.

Она зашевелилась в моих руках, и когда я снова открыл глаза, они тут же наткнулись на ее губы в паре сантиметров от моих. Она смотрела на меня так же, как в тот день в аптеке, когда мы оба гадали, что происходит, пока наши общие мысли будто застыли во времени.

Я склонил голову. Мои руки крепко держали ее тело, но губы коснулись ее губ мягко. Иден ахнула и приоткрыла рот, втягивая мои губы в свои, давая мне понять, каков на вкус поцелуй, когда она отдает его добровольно.