Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 85 из 194

Воздух пахнет страхом.

Есть особый букет, который источают люди, когда знают, что смерть близка. Обычно люблю не торопиться, вдыхая его, смакуя тишину перед работой. Виды, звуки и запахи очередной обреченной деревни.

Но этой ночью я на охоте не один.

— У маленькой демонстрации есть цель, или мы просто любуемся видом?

Бастьен присоединяется ко мне на утесе, белые волосы отливают серебром в лунном свете. Мы с братом одинакового сложения — высокие, широкоплечие, созданные для битвы. Наши крылья раньше прекрасно контрастировали: его звездно-черные и мое сияющее золото. Теперь тени клубятся там, где должны быть перья, — напоминание о том, что было украдено.

На мгновение становлюсь на столетия моложе — стою с братом в другом городе. До войны. До пыток. До того, как три дня вливал в него магию, пока он кричал, а тени прорастали из шрамов на спине.

И я едва не убил нас обоих.

Разминаю плечи.

— Убийство — как секс. Люблю растягивать удовольствие, прежде чем погрузиться.

До войны это могло бы вызвать у него легкую усмешку. Может, отпустил бы какую-нибудь шутку о полубогине-трактирщице, к которой мы оба присматривались в Валленке. Но Валленка теперь лишь руины, как и вся остальная территория нашей матери. Те дни так же мертвы, как и люди, которых мы не смогли спасти.

Внизу снуют селяне, собирая хворост и растопку. Вот что поразительно в людях — то, какими разными способами они готовятся к смерти. Одни бегут, другие прячутся. Полагаю, люди будут цепляться за любую ложь, позволяющую уснуть, когда волки уже стоят у дверей.

Черные глаза Бастьена встречают мои, радужки мерцают звездным светом.

— Знаешь, — произносит он, спокойствие в его голосе заставляет приготовиться к удару, — ходят слухи, что ты в последнее время размяк. Забыл, как исполнять приказы.

Сохраняю лицо бесстрастным.

— Вот как?

— Алексиос упомянул Кексу.

И вот оно. Настоящая причина, по которой он здесь, на этом утесе, со мной. Не братская забота — она умерла вместе с потерей крыльев, — а повод вспороть меня и поковыряться в потрохах. Будто я — математическая задача, которую можно решить, если копнуть достаточно глубоко.

— Алексиосу нужно хобби, — говорю с пренебрежительным взмахом пальцев. — Вся эта нерастраченнвя энергия до добра не доведет.

— Избавь меня от уклончивости. Ниже твоего достоинства, — тени клубятся вокруг него, обвивая пальто. — Эгоизм, безрассудство, импульсивный контроль младенца — вот твои специальности. Но не трусость.

Ирония того, что он допрашивает меня о поведении, когда его самого почти не видно, не ускользает от меня. Порой кажется, он меня ненавидит. Ненавидит целительскую магию, которой я создал ему жалкое подобие утраченных крыльев. Он — причина, по которой я позволил этой силе атрофироваться, пока Девалиант не вдохновила применить ее снова, и если он когда-нибудь узнает, думаю, будет копаться в моих потрохах, пока не сломаюсь.

Я отвожу взгляд.

— Это было месяц назад, Бас. Мне было скучно. Не ищи скрытого смысла.

— Знаю о твоем саморазрушительном поведении, к которому прибегаешь от скуки. Поэтому и стою здесь.

— Очевидно. Я бы никогда не обвинил тебя в том, что ты стоишь здесь ради дружеского визита к брату.

Его глаз дергается — у Бастьена это почти равносильно тому, чтобы вздрогнуть.

— Второе уклонение. Мне взять твою работу на себя?

— Нет. Я в порядке. Сказал, это был просто каприз.

Ложь — это навык, а лгать Бастьену — искусство. Но что могу сказать? Что не могу перестать думать о ней? Что Девалиант преследует мои сны? Это непристойно — то, как я изголодался по ней. Неприемлемо. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу ее. Чувствую, как ее тело прижимается к моему. Ее голос в моем ухе, глумливый шепот.

Это убивает тебя, да? Желать меня?

— Мы займемся этим или нет? — рычу, разминая шею. — Разрушать места, травмировать людей, ну, ты знаешь. У меня плотный график.

Прежде чем он успевает сказать хоть слово, я срываюсь с утеса. Бастьен следует прямо за мной, теневые крылья растекаются дымными щупальцами.

Не колеблюсь и не позволяю себе думать. Просто тянусь к луку за спиной, движения точны, как часы. Приложить. Натянуть. Прицелиться.

Есть что-то прекрасное в первом миге ясности. Разум затихает, дыхание успокаивается, когда ярость наполняет меня, как старый друг, поглощая всё — сомнения, вину, ее лицо, — пока не остается лишь лук в моих руках и тела, ждущие падения. Стрела пробивает человеку горло, и я дивлюсь тому, насколько чисто. Как легко. Всегда так чертовски просто, едва начнешь.

Бастьен не утруждает себя изяществом аккуратного убийства — он просто разрывает всё, что движется.

— Пожалуйста, — молит какой-то мужчина. Мой брат даже не смотрит на него — тени раздирают человека на части.

В этом есть какая-то мрачная элегантность — в том брутальном способе, каким он разрушает. В том, как разносит здания и делает каждую смерть настолько жестокой и катарсической, насколько возможно. Теперь это его природа — как дыхание для живых и гниение для мертвых. Но если Бастьен подобен буре, то я — отточенное насилие. Убийственный штиль. Направляю каждый выстрел туда, где он нанесет наибольший урон, — глотки, сердца, глаза. Я сосредоточен на ритуальных движениях: натянуть, отпустить, убить.

Дирижирую смертью, словно симфонией. С намерением. Женщина кричит, когда падает ее муж. Кто-то еще молит, и я делаю еще один выстрел. Неважно, куда они бегут или прячутся. От нас нет спасения. Мы — тьма и все ее клыки, и этой ночью явились, чтобы совершить жатву.

Сквозь пелену дыма и криков оцениваю масштаб. Величие того уродства, что мы сотворили с этим местом и его людьми. Вот что мы делаем. Что я делаю.

Движение попадает в периферийное зрение — женщина с белым волосами, низко пригнувшись, прячется за телегой. На дезориентирующую секунду всё, что вижу, — лицо Девалиант. Та же дерзость в сжатой челюсти.

Такая хрупкая. Так болезненно уязвимая в мире, где нет применения мягким вещам.

Только сегодня. На это мгновение я доверяю тебе.

Спотыкаюсь о силу воспоминания. Едва заметная потеря концентрации, крохотная прореха в фокусе, но трещина в доспехе — достаточно широкая, чтобы все те неуместные вспышки человечности начали сочиться наружу.

Блядь.