Страница 58 из 194
Это одно из самых драгоценных моих сокровищ, — библиотека. Единственный уцелевший осколок жизни «До» — хранилище истории моего народа. Нашего языка, ремесла, наследия магии до того, как война разодрала земли моей матери. Турпори теперь временно разделено между Астерией и Найхолмом, пока мы с братом не отвоюем его.
А я позволил человеку переступить этот порог. Девалиант. Последней женщине в мирах, которой следовало бы когда-либо видеть это святилище.
Амара права. Я выжил из ума.
— Это невероятно, — выдыхает Девалиант. — Никогда не видела ничего столь прекрасного.
Она запрокидывает голову, разглядывая ярусные балконы и купольные световые люки, благоговение смягчает ее черты. Впервые что-то мое вызвало у нее трепет. Хочу поймать выражение ее лица под стекло, просто чтобы хранить его.
По правде, моя библиотека — довольно скромная коллекция по астерийским стандартам, несколько сотен тысяч томов в сравнении с миллионами, что выстраивают архивы дворца Алексиоса. Но смертному глазу, полагаю, она кажется необъятной.
Девалиант проводит легкими пальцами по корешкам.
— Чувствую силу в каждой из них, — бормочет она. — Как ток. Они будто живые.
Замираю, внезапная настороженность сковывает мышцы.
— Магия оставляет след. В правильных руках капля силы может переписать реальность.
А в неправильных — стереть с лица земли целые города.
Если она и слышит заминку в моем голосе, то не подает виду.
— Я никогда не видела столько книг. Сколько им лет? А сколько лет тебе?
— Несколько из них так же древни, как первые Вечные, до разделения миров. Другие — более поздние приобретения из павших библиотек Сциллари после войны, — посылаю ей улыбку. — Что до моего возраста — мне тысяча. Достаточно стар, чтобы накопить множество извращенных пристрастий, — наклоняюсь, выдыхая следующие слова в ее ухо. — И всё еще достаточно молод, чтобы ими наслаждаться.
Дрожь проходит по ее коже.
— А заманивать своенравную вартенскую знать к погибели? Это недавнее хобби?
— Что могу сказать? Всегда в настроении для нового опыта.
Смех, что вырывается у нее от удивления, звучит так легко и искристо, что прошибает осколками жалкое подобие моего сердца. Какой прелестный звук, ее веселье. Словно музыка.
Она продвигается вглубь стеллажей. Следую за ней, не отставая больше чем на полшага, ожидая неизбежного момента, когда до нее наконец дойдет осознание, а инстинкты выживания взревут. Вспоминая, кто я такой и кто она.
Но она не вспоминает. Девалиант забыла себя.
— Здесь больше книг, чем во всем дворце в Хеллевиге. Моя сестра, Теодора, рыдала бы при виде этого. Вспыхнула пламенем от чистого, исступленного библиофильства.
Я фыркаю.
— Запах обугленной принцессы было бы трудно выветрить.
Это дарит мне еще одну улыбку, на сей раз более задумчивую.
— Ты мог бы… послать весть Тео? Дать ей знать, что я в порядке?
Мне следует играть в привратника. Следует провернуть нож, пока она не поймет в точности, что значит быть в милости чудовища. И всё же…
Я тебе не тюремщик, — сказал ей однажды. И именно это имел в виду.
— Завтра, — говорю отрывисто.
Девалиант одаряет меня благодарной улыбкой.
— Откуда у тебя тома времен до разделения миров? — спрашивает она, продолжая идти меж стеллажей. — Думала, все записи той эпохи были утрачены в Великом Сожжении, когда Урнийские Архивы пали перед человеческими солдатами.
— Не все. Некоторые были вывезены контрабандой в годы, предшествовавшие пограничным войнам между Астерией и Вартеной, когда обстановка накалялась.
Она делает паузу.
— Ты сражался в той войне.
Воспоминания колотят изнутри о свод черепа. Вкус пепла, крики. Окровавленная, скользкая рука брата, стискивающая мою, пока его лицо искажается в агонии.
Покончи с этим. Пожалуйста. Так больно.
Сжимаю веки — и рывком возвращаю себя в реальность.
— Да, — говорю плоско. — Я сражался.
— В Хеллевиге не так много уцелевших книг о войне, — ее голос становится мягким, осторожным. — Слышала, Амальтея приказала уничтожить большинство из них по условию ее сделки с Алексиосом. Но те, что у нас есть, рассказывают только вартенскую сторону, — она ерзает, бросая на меня извиняющийся взгляд. — Там говорится, что платить подношение Вечному лучше, чем потерять еще больше людей. Алексиос и Темный Король убивали нас в огромных количествах, и почти вся моя семья погибла, прежде чем Амальтея…
Она замечает выражение моего лица, слова умирают на губах. Должно быть, она чувствует это — внезапный треск моей магии, дрожащий в воздухе, искры жара.
Но безрассудное создание несется дальше.
— Ни одно из тех упоминаний не говорит о том, что вартенцы делали во время Крестовых походов Богоубийц…
— Никогда не называй это так, — обрываю ее, выплевывая слова сквозь зубы. — Не при божестве. Если хочешь продолжать дышать.
Не говорю ей, как это называем мы в Сциллари. Пожирание. Будто простой язык способен охватить масштаб того опустошения, широту всего, что мы потеряли. Всего, что они украли.
Она тяжело сглатывает.
— Как мне следует это называть?
Моя улыбка — мертвая, пустая, нет ни тепла, ни смеха.
— Война. Чистка. Выбраковка. Выбирай сама. Но назови это «крестовым походом» снова, и у нас возникнут проблемы.
— Не подумала, — ее голос падает до шепота. — Мне жаль.
Жаль.
Ей, блядь, жаль.
Было бы ей всё еще жаль, если бы она знала? Если бы могла заглянуть внутрь, увидеть все сломанные куски меня, что когда-то были братом, сыном, божеством, которому надлежало править. Всё, что ее семья отняла.
Мне следует растерзать это хрупкое подношение ее раскаяния и изодрать в клочья. Даже такое существо, как я, способно распознать в нем опасность. Смертоносную, обезоруживающую приманку.
— Будь осторожна, — предупреждаю я. — Сострадание — отравленная чаша, когда ее предлагают зверю.
Потому что она не знает. Не может знать, чего мне стоит оставлять ее в живых. Позволять стоять здесь и притворяться, что ей есть хоть какое-то дело до моих мертвых.
Поворачиваюсь и иду обратно к двери, пока не сделал того, о чем пожалею.
— Уроки начнутся завтра на рассвете, — бросаю через плечо. — В северном саду. Тренироваться будешь с Амарой. Не опаздывай.
Двери грохочут за мной, закрываясь. Приваливаюсь к дереву и выдыхаю — медленно, контролируемо.