Страница 44 из 194
Меня пронзает внезапная, висцеральная уверенность, что это существо могло бы проглотить меня целиком. Что он хочет этого. Что, выжав все возможные крупицы веселья, он вонзит зубы и сожрет меня.
— Тебе когда-нибудь говорили, что ты безумен? — спрашиваю я.
— Постоянно. Я бы встревожился, если бы перестали.
Волк опускает ладони на мой живот, касание интимное. Странно почтительное. В его коже неестественный жар, сила гудит током между нами, и вдруг впивается в меня, точно когти.
Издаю резкое, болезненное шипение.
Он смягчает напор, утихомиривая магию, пока она не становится едва ощутимой.
— Знаю, больно. Но мне нужен контакт с телом, чтобы привести тебя в порядок. При таком раскладе потребуется несколько сеансов. Приятно не будет, так что задержи дыхание и думай о чем-то другом. Справишься ради меня?
Я зажмуриваюсь, борясь за самообладание. Потом сдержанно киваю.
— Храбрая девочка, — произносит он так тихо, что я почти не улавливаю.
Его сила разворачивается снова. Она лижет рваные края самой глубокой раны, накапливаясь и сгущаясь, пока нервные окончания не начинают петь, и затем погружается — вглубь, внутрь, — заставляя разорванную плоть срастись, сшивая продырявленные органы и разорванные сосуды. Жар заливает вены, когда боль стихает. Я вздыхаю, когда жжение агонии отпускает, и тепло магии становится странно утешительным.
Его ладони продолжают исследование, касание уверенное и твердое. Безошибочное.
— У тебя руки художника, — бормочу. — Столько силы в этих ловких пальцах, а ты используешь их, чтобы разрушать, а не созидать.
Он хмыкает.
— Мясники и художники не так уж сильно различаются. Мы понимаем красоту в перестановке частей.
— И всё же ты палач с силой целителя. Забавно.
— У жизни есть чувство юмора. Поверь, я разодрал больше тел, чем сложил обратно, — его пальцы нажимают на ребра, проверяя что-то. — Внутреннее кровотечение остановлено. Еще немного — и твое тело отключится. Я не пользовался этой силой давно.
— Как давно?
Между нами растягивается тишина. Затем он отвечает.
— Со времен войны.
Три простых слова, а в пустоте между ними — истина, которую он не произносит вслух: столетия бездействия. Он дал магии зачахнуть, пока не пришлось извлечь ее из какого-то темного, заброшенного уголка собственной души, выкопать и отряхнуть от пыли ради такой, как я.
Осознав, что открыл чересчур много, Волк моргает, челюсть сжимается.
— Ты выглядишь как нечто, что мне удалось бы найти сломанным и истекающим кровью на поле боя, — продолжает он с нарочитой жестокостью. — Ты бы отлично вписалась среди всех тех безнадежных людей, которых я кромсал.
Мое равновесие рушится. Всё, что пережила, вдруг обрушивается на меня, и этого чересчур много. Разом до жути ясно осознаю свою наготу, его руки, мою уязвимость, всю эту кровь вокруг. Слишком много всего и слишком, слишком откровенно. Комната сжимается, тьма пожирает края зрения, пока легкие сдавливает.
Мне нужно, чтобы на коже не было крови. Нужно…
— Мне нужно быть чистой, — выдыхаю я. — Нужно…
— Дыши, — его голос четкий и властный. — Сперва подышим, да? Медленно и плавно, вдох и выдох. Сосредоточься на мне.
Борюсь, пытаясь подчиниться, втянуть воздух сквозь сдавившее ребра тиски. Постепенно грохочущий шум в голове отступает до низкого гула. Тиски, сжимающие грудь, ослабевают.
— Хорошо, — Волк отстраняется, изучая мое лицо. — Я перевяжу то, что еще не зажило. Потом отведем тебя в ванну, — он достает коробку с ближнего стола и вытягивает полосу мягкой ткани. — Эта выдержит в воде, — говорит он, обматывая вокруг моей талии. — Сниму завтра, когда исцелю остальное. Думаешь, справишься, если помогу тебе дойти до купальни?
— Да.
Он берет меня на руки. Готовлюсь к приливу отвращения, животной панике. Но этого не происходит. Лишь плотный жар тела, пока Волк несет меня в купальные покои.
Экстравагантно — таково мое первое впечатление: сплошь прохладный мрамор и золоченые приборы. Огромная углубленная в пол ванна главенствует в пространстве, способная вместить даже его крылья. Пушистые полотенца и ряды цветных стеклянных флаконов выстроились на стойке.
Волк усаживает меня в кресло у края ванны и крутит несколько кранов. К моему изумлению, открывается панель, и маленький водопад наполняет чашу. Не как трубы в Хеллевиге — настоящий, природный водопад. Комната быстро насыщается прелестным цитрусовым ароматом. Через несколько минут он поворачивает ручку, закрывая панель, и поток обрывается.
Задерживаю дыхание, когда Волк помогает мне забраться в ванну, стон застревает на губах, стоит телу погрузиться в воду.
Он отходит, собирая флаконы и раскладывая полотенца. А затем, к моему шоку, опускается на колени рядом с ванной. Почти подобострастно. Волк закидывает губку в воду и тянется ко мне достаточно медленно, чтобы я могла остановить его, если бы захотела. Но не хочу.
— Что ты делаешь? — спрашиваю, пока он ведет губкой по выступам моего позвоночника.
— Ты едва можешь сидеть прямо. Помогаю, — его служение моему телу не прерывается, каждое движение губки гипнотизирует. — Никогда не встречал никого, кто вызвал бы этот дурацкий порыв прежде. Вердикта, нравится ли мне это, еще нет.
Прижимаюсь виском к прохладному краю ванны.
— И часто у тебя случаются порывы?
— Не скажу, что меня когда-либо обвиняли в рациональности.
Истощение оседает в конечностях, затягивая в теплое небытие. Борюсь с ним, цепляясь за сознание. Есть кое-что, что мне нужно знать.
— Назови свое имя. Настоящее, — произношу, едва слышно, так, что слова тонут в мерном перезвоне капель и шуме воды.
Он замирает. Затем, будто признание вытягивают из него силой:
— Эвандер.
— Эвандер, — шепчу, позволяя векам сомкнуться. Перекатываю его имя на языке. Пробую звуки. — Красивое имя для чудовища.
— Чудовищами не рождаются, — он проводит губкой по моей шее. — Ими становятся. Некоторых из нас создают бессмысленные, жестокие войны. А теперь спи. Я вытру тебя и уложу в кровать.
Чувствую себя невесомой, дрейфую, сдаюсь темноте.
— Ты ведь не причинишь мне вреда?
— Не сегодня.