Страница 37 из 194
— Еще кое-что, — произносит он смертоносно мягко. — Не думай, что я забыл или простил тебе пренебрежение прямым приказом.
Поднимаю взгляд навстречу его.
— Непокорность — часть моего шарма.
— Ты прав, — бормочет он. — Дерзость — одно из твоих лучших качеств. Мне всегда нравилось, как этот рот втягивает тебя в неприятности.
Алексиос прижимается губами к моим и целует глубоко и грязно. В этом нет нежности. Нет подлинной привязанности или желания. С Богом Бурь всё сводится к контролю.
Он целует меня не потому, что хочет.
А просто потому, что ему нравится трахать мне мозги.
Алексиос разрывает поцелуй, чтобы провести губами по моей челюсти.
— Но я не могу не задаваться вопросом… — его язык скользит вдоль шеи, а затем зубы смыкаются карающе сильно. Я сглатываю вырывающееся шипение. — Если ты не убил принцессу, как я приказал, то что именно ты с ней сделал?
— Поиграл. Позволил попробовать вкус моего клинка.
— М-м-м. Во что она была одета? Опиши мне эту картину.
Незваное воспоминание о принцессе всплывает на поверхность. Она восседает верхом на моих бедрах в одной лишь окровавленной ночной рубашке. Сияющая кожа, взъерошенные волосы и глаза, горящие убийственным намерением. На несколько минут я позволил себе забыть о всех причинах, по которым должен ее ненавидеть.
— Белый шелк, — вырывается с хрипом. — Едва прикрывал всё самое интересное. А уж пропитанный красным, выглядел еще лучше.
Он рычит, судорожное дыхание обжигает кожу, а пальцы до боли впиваются в плечи, требуя подчинения. Утверждая свое право даже теперь, когда заставляет меня рассказывать, как я его ослушался. Всё еще трахает мои мозги.
— Расскажи о вашей игре, — его зубы скользят вниз по моей шее, завершая движение поцелуем. — Во что вы играли?
Знаю, что он делает, — напоминает, что позволил Девалиант уйти. Что держал нож у ее сердца и выбрал развлечение вместо долга. Он играет со мной так же, как я играл с ней.
Вот только я не прелестный маленький Якорь на алтаре.
— Игра, где она вспарывает меня, — говорю грубо. Запрокидываю голову, подставляя шею под его губы. Молчаливое «пошел ты». — А я оцениваю. Решаю, достаточно ли она забавна, чтобы сохранить жизнь еще на одну ночь, прежде чем закончить работу.
— И как? — спрашивает он, целуя вдоль ключицы. — Забавна?
— Свирепая. Бешеная. Из тех, что вцепляется прямо в глотку и треплет, пока что-то не хрустнет. Прелестнейшая дрянь, лучшая из всех, кого я видел за столетия.
Намеренно провоцирую. Раздражаю.
Его губы касаются мочки моего уха.
— Ты умолял ее ударить поглубже?
И немного жестче.
— Мне нравится смотреть, как насилие пробуждает зверя в нежных созданиях. Я решил, что она заслуживает выхода на бис перед финальным поклоном.
На несколько мгновений, зажатая между моим телом и клинком, принцесса пылала ослепительным накалом. Она хотела заставить кого угодно — да хоть весь мир — захлебнуться ее страданиями. Девушка, с губами, созданными для греха, и сердцем, как черная дыра…
Я хотел увидеть, как далеко она зайдет, прежде чем сломается.
Алексиос тихо смеется и снова сильно вжимается губами в мои, шепча:
— Надеюсь, твое маленькое потворство того стоило.
Затем его сила вырывается наружу и мертвой хваткой сжимается вокруг моего горла. Крушит. Душит. Темные пятна затмевают зрение, легкие горят, чувства притупляются, пока рев пульса не заглушает всё остальное.
— Я предупреждал тебя: разочаруешь меня снова — и я напомню, что случается, когда мой поводок становится удавкой, — он скользит большим пальцем по моей скуле. — Непокорных подчиненных пускают в расход. А лжецы? Им вырывают языки.
Его хватка становится еще крепче, когда Алексиос задирает мою голову. Вторая рука проникает между моих губ и разжимает челюсть. Затем он зажимает мой язык между пальцами.
И извлекает кинжал.
Чувствую острый край турпорийской стали и расцветающую вспышку боли, когда он отрезает мой язык, а затем вкус металла и крови, пока она заливает подбородок. Боль отдаленная, приглушенная грохотом сердца и пульсирующим давлением силы короля.
Он заталкивает отсеченный язык мне в глотку и зажимает рот ладонью.
— Глотай, — шипит он мне в щеку.
Да пошел ты.
Свирепо смотрю на него, даже когда черные пятна застилают зрение, а кости скрежещут под гнетом воли.
— Глотай. Его.
Ошейник Алексиоса сдерживает мою силу наполовину от природной — без него мы были бы равны. Однажды я разорву его. И когда сделаю это, то не остановлюсь на переломанных костях. Я сломаю его хребет у самого основания.
Но этот день — не сегодня.
Поэтому я глотаю.
Алексиос отпускает, и я оседаю на колени.
— К тому времени как этот язык отрастет, — холодно произносит он, — надеюсь, ты научишься пользоваться им более благоразумно. Не хотелось бы в следующий раз отнять твои крылья.