Страница 150 из 194
Моя грудь сжимается, невидимые ленты затягиваются. Напрягаюсь в поисках воздуха. Тьма душит периферийный взор, и я уверена, что кости сейчас треснут. Впиваюсь ногтями в его предплечья, но он не вздрагивает. Не ослабляет хватку. Грудь Алексиоса вздымается и опадает напротив моей спины в том же спокойном ритме, пока я задыхаюсь в его силе.
— Покров простирается на всю широту гор Дуэхавн и погружается в глубины Рионского моря, — продолжает Алексиос. — И каждый компетентный инженер знает цену экономии на опорах. Эта боль в твоей груди? Это вкус гнили, вызванной дефицитом Хеллевига, когда все те граждане решили, что твои ворота предпочтительнее укола пальца, которого я требую. Ты создала чертовски большой беспорядок.
Агония вспыхивает во мне, и я наконец пытаюсь заговорить.
— П-пожалуйста.
— Так много эгоистичных маленьких пиявок, — произносит Алексиос, игнорируя меня, — обжирающихся плодами моего милосердия, но делающих ровно нихрена, чтобы разделить эту ношу.
— Урок окончен, — раздается голос Бастьена. — Если только не хочешь, чтобы ее мозги вытекли из ушей до того, как начнутся испытания.
На один ужасающий миг я думаю, что Алексиос, возможно, разорвет меня на части просто чтобы доказать, что может. Его дыхание учащается напротив моей шеи.
Затем внезапно, благословенно, он отступает.
Тишина обрушивается на меня. Соскальзываю с его колен, мраморный пол кренится под ногами. Затем мой желудок сжимается. Сгибаюсь пополам, и меня рвет, пока горло не начинает гореть.
Вонь рвоты забивает ноздри. Смотрю вниз на собственную тошноту и вижу, как она расплывается и плывет перед глазами.
— Это, — произносит Алексиос позади меня, — лишь доля того, что я терплю. Каждый день, без отдыха и передышки, — едва слышу шелест ткани, когда он поднимается. — Ты думаешь, я возлежу, потому что сама не в силах вообразить, чего стоит поддержание мира в этом королевстве и твоем. Жертвы, которые я приношу. Цена, — он достигает моего плеча и наклоняется вниз. — Так что подумай очень тщательно, — шепчет Алексиос мне в ухо, — как долго еще продлится мое терпение, если продолжишь провоцировать. И действуй соответственно.
Затем он шагает к арочным дверям.
— Клинок, — бросает Алексиос, не оглядываясь, — отведи ее в ближайшую уборную. Ее вырвет снова примерно через три минуты.
— Блядь, — бормочет Бастьен, вздергивая меня на ноги. — Он решил остановиться. Я не учел ментальную травму в твоих переговорах. Запомни это.
Алексиос ошибся всего на тридцать секунд.
Час спустя выхожу на один из дворцовых балконов, морщась, когда солнечный свет отражается от снега.
Моя голова всё еще раскалывается, но желудок успокоился. Бастьен неохотно принес хлеб и чай после того, как умылась и переоделась. На мне свободные брюки и простая рубашка, которые доставили дворцовые слуги, — слишком тонкие, чтобы согреть. Замерзнуть до смерти было бы удобным концом для меня, полагаю.
Горы высятся вдалеке, зазубренные пики скрыты тонкими облаками. Далеко внизу полузамерзшая река змеится вдоль перевалов, мерцая, как расплавленное серебро.
Алексиос стоит неподвижно у перил и глядит на свои владения, красно-черные перья треплются на холодном ветру. Не могу не изучать его, зная, что он терпит гвалт человеческих мыслей и сокрушительную силу Покрова. Вечный Астерии прячет свою боль как тайну.
Подхожу и встаю рядом.
— Сколько крови Вы пролили ради этого? Какую часть себя вырезали, чтобы не дать мирам поубивать друг друга?
Взгляд скользит ко мне, оценивающе изучая. Выдерживаю его взор и отказываюсь ерзать под древним, тревожным вниманием.
— Всё, чем я был, — говорит он. — И добрую часть того, чем мог бы стать, — он снова отворачивается к виду. — Не могу взять Избранную.
Я моргаю.
— Не можете?
— Нет, — на его челюсти дергается мускул. — Связь душ не позволяет и того, и другого. Либо один Избранный, либо тысячи Отмеченных, так что мне пришлось выбрать.
— Народ вместо себя.
— Вместо всего, — его смех горек. — Хочешь правду? Я самый старый из ныне живущих Вечных, и по нашим меркам я еще молод, — что-то темное проходит по его лицу. Что-то обнаженное. — Должны быть старейшины, ожидающие, пока я созрею, чтобы передать свои знания и выбрать растворение в мире. Но все мертвы, а мне достались территории, народ, и каждая, блядь, проблема, которую они оставили после себя. Не говоря уже о двух молодых Вечных, которые столетиями были больше заинтересованы в бойне, чем в правлении, и за которых отвечаю. Так что — да. Я выбираю всех остальных вместо того, чего хочу сам, потому что это бремя свалилось на меня после того, как ваш народ вырезал мой.
Невольно здрагиваю. Ветер рвет мои волосы, швыряя пряди на лицо. Поднимаю руку и заправляю их за ухо — пальцы почти не слушаются.
— А если бы всё было иначе? — отваживаюсь осторожно. Робко. — Вы бы хотели Избранную?
Его пальцы сжимаются на перилах.
— Рассуждать о несбыточном — пустая трата времени. Я знал в точности, чем жертвую, когда подписывал Соглашения с Амальтеей, — в его улыбке нет ни капли тепла, когда он выпрямляется и смотрит на меня. — Еще час, чтобы собраться, или можем начинать?
— Давайте покончим с этим.
Алексиос поднимает руки, сила потрескивает вокруг него. Запах озона наполняет воздух, когда молнии проносятся по кончикам пальцев.
Затем земля дрожит.
Ахаю, когда из замерзшего ландшафта вырываются ветви — шипы и скрученные колючки, растекающиеся по земле в яростном натиске. Они поглощают пейзаж почерневшими ветвями с серебряными листьями, острыми настолько, что могут разрезать плоть. Ветви крутятся, и тянутся, и сплетаются вместе, формируя стены, что уходят к горизонту.
Лабиринт. Алексиос создает лабиринт. Повороты едва видны сквозь густую чащу, но вход виден прямо за садом, под балконом.
Так же внезапно, как и началось, земля наконец замирает.
— Ключ от камеры Эвандера, — произносит Алексиос, опуская руки, — находится в центре.
Отрываю взгляд от лабиринта на него.
— И это всё? Мне просто нужно добраться до середины?
— Это всё. Ключ твой, если сумеешь его забрать.
Мне не нравится этот глумливый изгиб его губ.
— Сколько времени?
— До темноты. Когда выйдут звезды, лабиринт изменится. И даже метка Волка тогда не спасет тебя.
Смотрю на солнце и делаю мысленные расчеты. Семь часов, если повезет. Может, меньше.