Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 123 из 194

— Потому что чего еще больше желать женщине, знавшей лишь кровь и смерть, как не вкус власти? В этом настоящий трюк, да? Убедить ее, что она особенная, прежде чем выпотрошить. Сделать ее смерть гораздо хуже всего, что она знала на том алтаре. Должна отдать тебе должное, Волк. Сломать кого-то, прежде чем убить? Это мастерство.

Лицо Эвандера холодно, но я улавливаю почти незаметное вздрагивание — появилось и исчезло.

Хорошо, — думаю свирепо. — Истекай кровью для меня. Чувствуй это. Страдай.

— Я так ошиблась. Когда сказала, что ты такой же, как Алексиос? Оказывается, на самом деле ты еще хуже.

Отталкиваю его и иду вброд к пляжу, где натягиваю сорочку через голову.

— Мы закончили. Отнеси меня обратно в башню, — говорю ему. — Сейчас.

Мы касаемся земли в садах, и Эвандер ставит меня на ноги. Он отворачивается. Считает, что со мной покончено.

Но я с ним еще не закончила.

— Твоя комната, — окликаю, и он замирает на середине шага. — Ты проиграл игру на пляже. Хочу то, что выиграла.

Его плечи поднимаются от глубокого вдоха, и я почти слышу, как он мысленно считает до десяти. Когда он поворачивается ко мне вполоборота, взгляд, который он мне дарит, мог бы заживо содрать с человека кожу. Будто подсчитывает, насколько маленькими должны быть кусочки, когда он со мной закончит.

Но он не произносит ни слова. Просто разворачивается и шагает к башне.

Ладно.

Иду следом. Он достигает своей комнаты первым и сбрасывает брюки. Безупречная кожа, и мускулы, и золотые перья сияют в свете Этерии, проникающем сквозь окно.

— Ну? — он разводит руки. — Давай. Полагаю, ты притащила меня сюда не для того, чтобы глазеть.

— На кровать, — снимаю сорочку, полностью обнажая себя. — На спину, руки над головой. Расправь крылья.

На мгновение уверена, что он откажет. Что он бросится и разорвет меня за эту дерзость.

Но затем он идет к кровати и устраивается на простынях. Крылья распахиваются так широко, что их кончики касаются пола, и я забываю, как дышать. Он — изысканное пространство золотистой кожи, светящиеся глаза отслеживают каждое движение. Распростертый, словно жертва.

Только нет ничего покорного в том, как он смотрит на меня.

Давай, разбери меня на части, — глумится эта греховная поза. — Завоюй меня, если считаешь, что способна выдержать цену.

Медленно и нарочито ставлю одно колено на матрас. Его пальцы сгибаются, впиваясь в простыни, дыхание с шипением вырывается сквозь зубы. Будто ему стоит всего, чтобы не рвануться вверх и не утянуть меня под себя.

Никогда не чувствовала такого контроля. Возвышаться над Богом и подчинять его под своим прихотям. Прилив, с которого никогда не хочу спускаться.

Ползу вверх по его телу в медленном скольжении кожи о кожу. Он вздрагивает, адамово яблоко дергается. Не тороплюсь, касаясь его, обводя пальцами грудь, касаясь губами живота. Хочу запомнить это. Сохранить, как неправедно добытое сокровище, пока он не вырвал его прочь.

Это власть — трепет пульса под моими ладонями, напряжение мышц, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, послушным. То, как его дыхание запинается, когда я наконец устраиваюсь на нем.

Этот Бог — мой. Мой, чтобы погубить. Мой, чтобы осквернить.

Он лжец, но нет правды честнее, чем его сердцебиение, и оно только что ускорилось для меня.

— Так что же это будет, врагиня? — глумится Эвандер. — Как ты заставишь меня пожалеть?

Зажимаю рот ладонью и устраиваюсь плотнее на его бедрах.

— Заткнись на хрен и лежи смирно. Теперь моя очередь тебя использовать. И единственные слова, которые хочу слышать из этого грязного рта, — мое имя и «пожалуйста», — выдыхаю последнее слово в бесконечно малое пространство между нами. — «Пожалуйста» — единственная молитва, которую я приму от тебя, Волк. Это цена, которую ты платишь, чтобы снова коснуться меня.

Трусь киской о твердую длину его члена. Эвандер издает сдавленный, почти болезненный звук.

Затем тянусь между нами, направляю его и насаживаюсь до конца. Внутри всё горит, но я не останавливаюсь, пока не принимаю его в себя целиком. Глаза Эвандера захлопываются, низкий стон вырывается из горла. Ладони сжимают спинку кровати, мускулы напрягаются, пока он борется, чтобы оставаться неподвижным, и позволить мне задавать темп.

— Открой глаза, — говорю, царапая ногтями его живот. — Смотри, кто тебя трахает.

Эти золотистые глаза впиваются в мои, и в них ярость. Голод. Еще что-то, что не хочу называть. Вращаю бедрами, пробуя, принимая его глубже.

— Вот так, — задыхаюсь, начиная двигаться на толстом скользящем члене. — Никаких больше игр, никаких притворств. Этой ночью я хочу, чтобы ты был здесь целиком и полностью. Хочу, чтобы это было выжжено в твоей памяти. Чтобы, когда ты наконец вонзишь в меня тот клинок, помнил, что однажды — лишь однажды — ты был моим.

Что-то чего никогда раньше не видела мелькает на его лице, будто я вонзила нож меж его ребер и провернула.

Хорошо. Надеюсь, это больно. Надеюсь, он пронесет эту боль сквозь вечность.

— Кто тебя трахает? — шепчу я.

— Бриони, — задыхается он.

Хорошо, — думаю я. — Разбивайся для меня.

Он встречает меня рывками бедер — полу-толчками, которые тут же подавляет, будто не может сдержать себя. Будто физически удерживает себя от того, чтобы схватить меня, перевернуть и вбиваться, пока не закричу.

— Скажи мое имя снова.

— Бриони, — так обнаженно. Благоговейно и яростно.

Приподнимаюсь на коленях, прежде чем обрушиться обратно, ладони упираются в его грудь для рычага. Его руки сжимаются на спинке кровати. Запах паленого дерева наполняет комнату, когда магия выстреливает наружу.

— Теперь скажи слово, которое я хочу услышать, — шепчу. — Одно слово, и я вся твоя.

Тьма сгущается в глазах Эвандера, топя янтарь в бездонной черноте. И всё же он не тянется ко мне.

Наклоняюсь, пока не чувствую неровные порывы дыхания. Пока мы не разделяем один воздух на двоих, — одно мучительное сердцебиение.

— Хочешь меня снова под собой? Кричащей твое имя, пока не сядет голос? Так скажи это, блядь.

И он говорит. Погибель, отлитая в одно-единственное слово.

— Пожалуйста.

Рык. Волк щелкает челюстями, признавая поражение.

Беру его лицо в ладони и прижимаюсь к его губам целомудренным, почти нежным поцелуем.

— Никогда этого не забывай. Не забывай, что я единственная, кто когда-либо заставлял тебя умолять.