Страница 113 из 194
Осторожно вынимаю клинок из ослабевших пальцев Бриони и отбрасываю его в сторону, чтобы поднять ее на руки. Она издает тихий, довольный звук. И только потом замечает, что случилось вокруг.
— Ты подпалил свой сад, — говорит она со смехом.
Усмехаюсь, осматривая ущерб.
— Розы пощадил.
Ее губы скользят по моей шее, прямо по тонким линиям, где она пометила меня. Наше дыхание тяжелое, пока несу ее внутрь.
— Никак не решу, — наконец произносит она, — поцелую тебя или убью, когда всё это кончится.
— Пока ты последнее, что я вижу в этом ебнутом вечном существовании, мне, в общем-то, плевать, что ты выберешь.
Проходя мимо двери с обсидиановой печатью, протягиваю руку и касаюсь пальцами резьбы в привычном ритуале — действии, столь же въевшемся под кожу, как инстинкт схватиться за оружие при угрозе.
— Ты когда-нибудь расскажешь мне, что за этой дверью? — спрашивает она.
Моя челюсть сжимается.
— Нет.
— Кровавые трофеи? Банки с потрохами? — она прощупывает, ищет слабые места. Прорехи в доспехах, в которые можно запустить пальцы и раздвинуть.
Я не улыбаюсь, даже чтобы поддержать хрупкую иллюзию нежности. Это место для меня так же священно, как и сам этот мир.
— Эта комната не обсуждается.
Готовлюсь к тому, что она начнет спорить. Выпытывать, копать и вынюхивать, как всегда делает.
Но Бриони просто… успокаивается. Она кладет щеку мне на плечо и небрежно обвивает руками шею — жест такой простой и милый, что моя грудь раскалывается и распахивается настежь.
Я убивал армии, не моргнув глазом. Пытал врагов, заканчивал кровные линии и сравнивал королевства с землей и пеплом. Но это? Вот что уничтожает. Этот жест доверия. Мягкости.
Две вещи, которых я, черт возьми, точно не заслуживаю.
И именно поэтому она никогда не должна узнать, что в той комнате, думаю я, проталкиваясь плечом в спальню. Все мертвые вещи там — только для меня, — они и есть настоящий кинжал между нами.
Она больше никогда не посмотрит на нас по-прежнему.
Нежно укладываю Бриони на простыни. Синяки покрывают ее кожу, яркие пятна распускаются на груди, животе, ногах. Мои отметины.
Моя.
Провожу костяшками по следу укуса на внутренней стороне бедра.
— Могу исцелить их, если хочешь.
Но лучше бы вылизал их, — не говорю я.
— Поношу их еще немного, — решает Бриони с тайной улыбкой, томно потягиваясь. — Я их заслужила.
На мгновение представляю, как удерживаю ее вот так — раскинувшейся в моей постели. Хорошо оттраханной и удовлетворенной, — моя собственность неоспорима.
— Осторожно, — бормочет она, устремив глаза на мое лицо. — Ты снова это делаешь.
— Что делаю?
— Строишь козни.
Устраиваюсь в постели рядом с ней и затаскиваю на себя, постанывая, когда она опускается прямо на мой член. Туда, где ей и место. Гоновая лихорадка снова пробуждается, требуя большего.
— Просто наслаждаюсь тобой, пока могу, — беру Бриони за бедра и направляю вниз, содрогаясь, когда проскальзываю в нее. — И этой киской тоже.
— Полагаю, тебе лучше извлечь из этого максимум, — говорит она, медленно двигаясь на мне, растягивая удовольствие. — Это временно.
— Да, у демисов есть такая поговорка о смертных девушках.
— Какая поговорка?
Впиваюсь пальцами в ее кожу, задавая темп, поднимая и опуская ее на своем члене.
— «Не навсегда, а лишь для веселья».
Рама кровати скрипит, когда она скачет на мне быстрее.
— Знаешь, что люди говорят о богах? — она кусает мочку моего уха, и я едва не кончаю прямо в этот момент. — Что они трахнут тебя, а потом забудут. Но я не позволю тебе забыть.
— О, правда?
— Именно. Когда ты приведешь кого-то другого в свою постель через пятьдесят, или сто, или тысячу лет, всё, что ты увидишь, — это я. Мое лицо, когда закроешь глаза. Мой вкус, когда будешь целовать ее. Мой голос, когда будешь внутри нее. Я разрушу тебя для всех остальных, — она покачивает бедрами в медленном трении, от которого искры летят из глаз. — Стану твоим любимым воспоминанием.
Что-то в моей груди сжимается. Не могу отвести взгляд от этой хрупкой смертной женщины, которая внедрилась мне под кожу. Потому что она права — мне придется принять мир, в котором Бриони Девалиант больше не существует.
И я стану тем, кто будет держать клинок, который покончит с ней. Я должен быть им. Потому что всё иное стало бы предательством.
Тяжело сглатываю.
— Ты так думаешь?
— Да, — она целует меня, мягко и пытливо. — Стану самым веселым, что у тебя когда-либо было.
Может, она — мое наказание. Моя гамартия45, как сказали бы вартенцы, — фатальный изъян, который станет моей погибелью. Цена, которую плачу за все свои грехи.
— Ты спрашивала меня, было ли это лишь Этерией, — говорю, перекатывая нас так, что оказываюсь сверху. Заключая ее в клетку под собой, крылья распахнуты. — Результатом небесного вмешательства и биологического императива.
— И? — ее пальцы выводят узоры на моей груди, прямо над громыхающим сердцем.
— Я бы жаждал тебя в любой из жизней. Через каждую вечность. Любая версия меня хотела бы любую версию тебя, живи хоть один день, хоть десять тысяч лет, — шепчу в ее губы. — И будь проклят, с тобой так хорошо.
Мне интересно, будет ли она чувствовать мои прикосновения днями. Будет ли ныть ее тело от воспоминания о нас. Останутся ли синяки, что я поставил на ее теле, — напоминание о том, кто мы есть. Обо всех тех святотатственных, жестоких вещах, что мы делали.
Я буду твоим любимым воспоминанием.
Нет, думаю я, целуя ее. Ты будешь самым жестоким.