Улыбка мертвеца

Глава 20

Иван Павлович вернулся в гостиницу уже поздно. Березин проводил его до угла и, попрощавшись, устало побрёл к себе. В голове у Петрова было пусто и тяжело одновременно — так бывает после долгого, изнурительного дня, когда мысли перестают подчиняться и бродят сами по себе в голове, как слепые щенки.

Он поднялся в номер, разделся, прилёг на кровать, не зажигая света. Но сон не шёл.

В темноте перед глазами вставали картины одна страшнее другой: улыбающееся лицо Егора, вскрытый череп, крошечная точка в миндалевидном теле, застывшая блаженная улыбка. И потом — Замятин. Его спокойный голос, его медицинские атласы, его коллекция игл. И его слова: «Если знать, как пользоваться, можно попасть иглой куда угодно. Хоть в миндалевидное тело».

Замятин… Убили.

Какой уже по счету? Убит тем же способом. Игла в затылок. Улыбка.

Почему? Почему его убили? Был ли смысл в этом вопросе? В городке действует маньяк, это без сомнения. Но даже у маньяка есть свои причины, пусть и дикие, чудовищные. И эти причины и мотивы нужно понять, чтобы выйти на убийцу.

Иван Павлович перевернулся на бок, потом на другой, сел, накинул одеяло на плечи. В комнате было холодно, печь давно прогорела, но он не зажигал свечи — темнота помогала думать.

Замятин — врач. Хирург. Знает анатомию в совершенстве. У него есть инструменты. Он подходит под портрет убийцы как никто другой. Его можно было подозревать. И я его подозревал.

Но теперь он мёртв. Убит так же, как другие. Значит, он не был убийцей. Значит, он был… жертвой.

Иван Павлович встал, подошёл к окну, приоткрыл створку. В лицо пахнуло сырым, холодным воздухом, где-то внизу хлопнула дверь, залаяла собака.

Но почему на улице? Почему не в постели, как все остальные?

Все предыдущие жертвы умерли во сне, в своих домах, в своих кроватях. Их находили утром родные или соседи. А Замятина нашли на улице, у стены кондитерской. Прислонившимся к кирпичной стене, будто он присел отдохнуть и заснул.

Неужели убийца изменил почерк? Или… это была не запланированная смерть? Может быть, Замятин что-то узнал, куда-то пошёл, кого-то искал? Может быть, он шёл к убийце или от него?

Петров закрыл окно, вернулся на кровать, но не лёг — сел, обхватив колени руками.

Замятин — хирург. А что, если он мог догадаться? Мог понять, кто способен на такое. И он пошёл к убийце. Пошёл ночью, один, без предупреждения. Зачем? Может быть, хотел поговорить? Предупредить? Остановить?

А убийца встретил его там, у кондитерской. Или заманил, или настиг. И убил. Тем же способом, которым убивал других. И оставил сидеть у стены, с улыбкой на лице.

Иван Павлович закрыл глаза, пытаясь представить лицо этого человека. Кто мог заставить старого, больного доктора выйти из дома в ночь, пойти через весь город к кондитерской? Кому он настолько доверял? Или кого настолько боялся?

— Кто ты? — прошептал он в темноту. — Кто же ты, чёрт возьми?

Ответа не было. Только ветер гудел за окном да скрипели половицы в коридоре.

— Надо осмотреть его дом, — сказал Иван Павлович вслух. — И как можно скорее. Пока туда никто не заходил, пока не убрали следы.

Иван Павлович перевернулся на другой бок, закрыл глаза. Завтра. Завтра он узнает правду. Или, по крайней мере, приблизится к ней.

К дому Замятина он подошёл, когда уже стемнело — днем выкроить время не удалось. Фонари на улице не горели — то ли керосин экономили, то ли просто не зажигали, но Иван Павлович шёл почти на ощупь, помня дорогу еще с прошлого раза.

Дом стоял тёмный, молчаливый. Окна зияли чёрными провалами, ставни были закрыты, калитка заперта. Смерть уже побывала здесь и ушла, оставив после себя только тишину и запах — запах старости, лекарств и чего-то ещё, неуловимого, что бывает в домах, откуда ушёл хозяин.

Петров обошёл дом, нашёл чёрный ход — неприметную дверь со стороны сада, заросшего старыми яблонями. Ключ, который они обнаружили с Березиным у покойного в кармане брюк, вошёл в замок мягко, без скрипа. Засов щёлкнул почти бесшумно.

Иван Павлович приоткрыл дверь, прислушался. В доме было тихо. Мёртвая, давящая тишина, которая бывает только в пустых домах. Ни скрипа половиц, ни шаркающих шагов, ни кашля старого человека. Только где-то далеко, на кухне, капала вода из неплотно закрытого крана.

Иван Павлович проскользнул внутрь, притворил за собой дверь. Оказался в маленькой подсобной комнате, откуда узкий коридор вёл вглубь дома. Он знал, где находится кабинет — они проходили через него в тот вечер, когда были здесь с Березиным. Туда и надо было идти.

Он двинулся по коридору, стараясь ступать бесшумно. В доме пахло старым деревом, лекарствами и ещё чем-то — сухими травами, должно быть, и пылью. В воздухе висела та особенная тишина, которая бывает, когда вещи остаются без присмотра живого человека. Казалось, даже стены затаили дыхание.

Кабинет был не заперт. Иван Павлович осторожно приоткрыл дверь и вошёл.

Свет сюда почти не проникал — окна выходили на сад, и шторы были плотно задёрнуты. Он достал из кармана маленький фонарик, который захватил с собой, и включил. Узкий луч света выхватил из темноты шкафы с инструментами, скелет в углу, стол с бумагами. Всё было на своих местах, как в тот вечер. Только хозяина больше не было.

Петров подошёл к шкафу, который помнил ещё с прошлого визита. Открыл дверцу. Инструменты лежали на своих местах — скальпели, зажимы, пилы, троакары. Всё было аккуратно, каждый инструмент на своём месте, будто хозяин только вчера пользовался ими, а потом убрал до следующего раза.

Он водил лучом фонарика по полкам, вспоминая тот разговор. Вот немецкие скальпели фирмы «Шаррьер». Вот троакар — длинная, тонкая игла для проколов. Вот…

Он замер.

В отделении, где в прошлый раз лежал тот самый тонкий инструмент, которым, по словам Замятина, он делал тончайшие манипуляции на мозге в пору своей хирургической карьеры, было пусто. Иван Павлович хорошо его запомнил — длинное, тонкое, острейшее шило с рукоятью из слоновой кости и тонкой гравировкой. Замятин тогда сказал, что заказывал его у местного умельца специально для работы с мозгом.

Сейчас этого инструмента не было.

Он обвёл лучом соседние отделения, заглянул на нижние полки, поднял глаза на верхние. Нигде. Только пустое место, обтянутое тёмным бархатом, где ещё недавно лежало то самое тонкое, длинное шило.

Иван Павлович перевёл дыхание. Руки его дрожали — от напряжения, от страха, от осознания того, что он нашёл.