Улыбка мертвеца

— Полгода, — гордо сказал Степан. — Сначала не получалось, потом я понял. Главное — руки расслабить и большой палец к ладони прижать. Вот смотрите.

Он снова сложил руки, показывая. Иван Павлович внимательно следил. Действительно, когда мальчишка сжимал запястья, они были узкими, почти детскими, а стоило расслабить — становились чуть шире. Разница в полсантиметра, но для верёвки — это много.

— А узлы? — спросил Петров. — Узел тоже надо уметь развязывать.

— А я не развязываю, — Степан поднял с пола бечёвку. — Я просто сдвигаю петлю. Вот смотрите.

Он накинул верёвку на кисть, показал, как петля, если дёрнуть определённым образом, скользит по ладони, перехлёстывает через большой палец и слетает. Всё это заняло не больше двух секунд.

— Хитрость в том, чтобы связали не слишком туго. И чтобы верёвка была скользкая. А эта, — он помахал бечёвкой, — она жёсткая. Но я всё равно справился.

Березин переглянулся с Петровым.

— Ну, Степан, ты даёшь. А что, если тебя по-настоящему свяжут? Преступники, например?

— А меня никто не свяжет, — серьёзно сказал мальчишка. — Я не преступник. Я фокусник. Я сам буду выступать, а зрители будут смотреть и аплодировать.

Он спрятал верёвку в карман, поправил рубашку.

— А вы не думайте, что это обман. Гудини говорил: фокус — это не обман, это искусство. Люди платят, чтобы им показывали чудеса. А настоящие чудеса — они такие, что их не разгадать. Вот я пока не умею показывать настоящие. Только выучусь — и тогда…

Он замялся, глядя в пол.

— А вы правда думаете, что я смогу? Ну, врачом? Или фокусником? Или… хоть кем-нибудь?

Иван Павлович посмотрел на него. Худой, вихрастый, с перевязанным пальцем и верёвкой в кармане.

— Сможешь, — сказал он. — Если не бросишь. Гудини тренировался годами, прежде чем стал знаменитым. И ты тренируйся. Только, — он улыбнулся, — палец больше не вывихивай. Для настоящего фокуса не нужны травмы.

Степан кивнул, серьёзно, по-взрослому.

— Я запомню.

Он попрощался и выбежал, снова звонко хлопнув дверью.

Березин смотрел ему вслед, качал головой.

— Удивительный парень. Таких бы в Москву, в цирк. Или в училище. А он здесь пропадает.

— Не пропадёт, — сказал Иван Павлович. — Такой не пропадёт. У него есть цель. И он умеет добиваться.

Он подошёл к окну. Степан уже пересёк двор и скрылся за воротами, мелькнул вихрастой головой и пропал. А на подоконнике осталась лежать забытая кем-то книжка — потрёпанный томик Чехова. Иван Павлович взял её, полистал, зачем-то положил обратно.

— Николай Иванович, — сказал доктор, не оборачиваясь. — Вернемся к нашим скорбным делам. Расскажите ещё раз про сегодняшнего.

Березин вздохнул, отложил бумаги.

— Павлуша. Павел Петрович Кротов. Блаженный, как его в городе звали. Лет сорок, но выглядел на восемнадцать — худой, маленький, голос тонкий, детский. Жил где придётся — на чердаках, в подвалах, летом в садах. Кормили его всем миром — кто хлеба даст, кто щей нальёт. Он никому не мешал, наоборот — все его любили.

— Чем же он заслужил такую любовь?

Березин усмехнулся, но усмешка вышла грустной.

— А тем, что на похоронах помогал. Вы знаете, у нас ведь как: умер человек — надо гроб нести, могилу копать, поминки организовать. А Павлуша всегда был тут как тут. И всегда серьёзный, важный, будто службу нёс. Говорили, он каждые похороны провожал, как родного. И плакал. Всегда плакал. Денег никогда не брал. Поест только — и все. Люди его за это уважали.

Иван Павлович повернулся. Березин сидел, опустив голову, теребил край скатерти.

— Кто его нашёл?

— Мальчишки. Сегодня утром. Он лежал на задворках бывшей купеческой лавки, за ящиками. Сначала подумали — спит. Павлуша часто где попало спал. А он холодный уже. И улыбается. — Березин поднял глаза. — Вы видели эту улыбку. Ту же, что у всех. Ту же.

— Значит, убийца продолжает.

— А вы думали, остановится? — Березин встал, подошёл к окну, встал рядом. — Павлуша — он же никому не мешал. Зачем его убивать? Какой в этом смысл?

— Может, он что-то видел? — предположил Иван Павлович. — Может, бродил где-то не там, где надо, и наткнулся на убийцу.

— Павлуша всегда бродил, где не надо, — горько сказал Березин. — Он же блаженный, для него не было запретных мест. Он мог зайти в любой сад, в любой подвал, в любой чулан. Хозяева не ругались — Павлуша же. А он… он, может, и правда что-то видел. Или кого-то.

Они помолчали. В смотровой было тихо, только за стеной охал какой-то больной, да где-то далеко кричали чайки.

— Я осмотрел его, — продолжил Березин. — Та же точка. На темени, почти на макушке. Волосы там редкие, я сразу заметил. Та же игла, тот же укол. Он даже не мучился, наверное. Просто заснул. Как все они.

— Давайте подумаем вместе. Отбросим эмоции. У нас есть факты: девять человек убиты одним и тем же способом. Укол в основание черепа, в миндалевидное тело. Смерть наступает мгновенно, без боли, с эйфорией. Тот, кто это делает, — знает анатомию в совершенстве. Имеет доступ к тонкому инструменту. Может подойти к жертве без страха и подозрений. Кто подходит под эти критерии?

Березин задумался.

— Медики. Хирурги, патологоанатомы, операционные сёстры. Те, кто работал с телом, кто знает, куда колоть. Но в городе таких немного.

— Именно, — Иван Павлович начал загибать пальцы. — Первое — Замятин.

— Второе — я, — продолжил Березин. — Я тоже подхожу. И вы.

Иван Павлович усмехнулся горько.

— Да, и я, и вы. Но у нас обоих есть алиби.

— Третье… — сказал Березин и задумался. — А что — третье?

Иван Павлович пожал плечами. Третьего варианта у него не было. Пока все сходилось на Замятине. Неужели старик обезумил настолько, что убиваете уже всех подряд?

— Надо бы глянуть тело, — сказал Иван Павлович.

Они спустились в подвал молча. Березин шёл впереди, держа керосиновую лампу, доктор — следом, чувствуя, как с каждой ступенькой сырость и холод становятся плотнее, осязаемее. Запах формалина и ещё чего-то сладковато-тяжёлого ударил в ноздри ещё на лестнице.

Посреди комнаты стоял цинковый стол, накрытый простынёй.

Березин поставил лампу на тумбу, подошёл к столу. Руки его дрожали — то ли от холода, то ли от того, что он знал, кто лежит под этой простынёй. Медленно, будто нехотя, откинул ткань.