Улыбка мертвеца

Ближе к обеду, когда Иван Павлович уже заканчивал приводить в порядок записи после вскрытия, в дверь морга постучали.

— Иван Павлович! Николай Иванович! Вы тут? — раздался женский голос.

Березин, который все заглянул к доктору, сидел в углу на табурете, мрачный и задумчивый, встрепенулся.

— Варя? — удивленно сказал он и пошел открывать.

На пороге стояла Варвара Тимофеевна — раскрасневшаяся с холода, в пуховом платке, накинутом поверх пальто, с большой корзиной в руках. Из корзины вкусно пахло горячими пирожками и еще чем-то, отчего у Ивана Павловича, вспомнившего, что с утра маковой росинки во рту не было, предательски заурчало в животе.

— Вот, — сказала она, входя и ставя корзину на свободный табурет. — Сидите тут, голодные, небось, с самого утра. Я вам поесть принесла. Щи в горшочке, пирожки с капустой, чай в термосе. Ешьте, пока горячее.

— Варя, — Березин смотрел на жену с такой теплотой, что даже мрачное выражение его лица смягчилось. — Ну зачем ты… Сама тащилась через весь город…

— А кто ж вам принесет? — она махнула рукой. — Больничные щи ваши я знаю — вода водой. А вам силы нужны. И вам, Иван Павлович, тоже. Вы уж не побрезгуйте, поешьте с нами.

Иван Павлович хотел отказаться — неловко как-то, чужая женщина тащится через весь город, а он тут… Но запах пирожков был таким соблазнительным, а усталость и голод взяли свое.

— Спасибо, Варвара Тимофеевна, — искренне сказал он. — Вы нас просто спасаете.

— Вот и славно, — обрадовалась она. — Где тут у вас можно по-человечески поесть?

Под «по-человечески» в морге, конечно, ничего не нашлось. Но Березин привел их в маленькую комнатку рядом с ординаторской — тесный кабинетик с продавленным диваном, обшарпанным столом и единственным окном, выходящим во двор. Здесь было тесно, но чисто, и пахло не формалином, а старыми бумагами и табаком.

Варвара Тимофеевна быстро накрыла на стол — достала горшочек с горячими щами, разложила пирожки на газете вместо скатерти, разлила чай в алюминиевые кружки. Еда была простой, но такой домашней, что у Ивана Павловича на мгновение защемило сердце — вспомнилась Москва, своя кухня, жена…

— Ешьте, ешьте, — приговаривала Варвара Тимофеевна, пододвигая к ним горшочек. — Вы, Иван Павлович, не стесняйтесь, берите побольше. На вас лица нет, худой какой, не кормят вас в этой гостинице.

Иван Павлович улыбнулся и послушно взял ложку.

Обедали втроем в тесной комнатке, прижавшись друг к другу за маленьким столом. Щи оказались наваристыми, пирожки — румяными, с хрустящей корочкой. Иван Павлович ел и думал о том, как же все-таки меняется человек вдали от дома — мелочи, на которые дома не обратил бы внимания, здесь становятся почти событием.

— А утром к нам Копылов приходил, — вдруг сказал Иван Павлович, отрываясь от тарелки. — Из отдела управления. Разговор был неприятный.

Варвара Тимофеевна насторожилась.

— Степан Ильич? — переспросила она, и в голосе ее появились тревожные нотки. — И что ему надо было?

— Да вот, — Березин покосился на Петрова, — интересуется, долго ли Иван Павлович еще у нас пробудет. Народ, говорит, шепчется, боится заразы. И вообще, намекал, что лучше бы поскорее закончить и уехать.

— Ах, Копылов… — Варвара Тимофеевна покачала головой, и на лице ее появилось выражение брезгливости. — Нехороший человек. Вы, Иван Павлович, с ним поосторожнее.

— Почему вы так говорите? — спросил Иван Павлович, откладывая ложку.

Варвара Тимофеевна помялась, но, видно, не говорить не могла.

— Да он еще при старом режиме в полиции служил, — сказала она вполголоса. — Околоточным надзирателем. Потом, когда революция, быстро перекрасился, в совдеп подался. Такие всегда к власти льнут, где бы она ни была. А народ про него разное говорит… Говорят, он и в ЧК стучал на своих, и в продразверстке усердствовал сверх меры. Мужиков пороли за недоимки, а он командовал. Нехороший человек, одним словом. Вы с ним ухо востро держите.

— Спасибо, Варвара Тимофеевна, — сказал Иван Павлович. — Предупрежден — значит, вооружен.

Она вздохнула, помешала ложечкой в кружке.

— А вы, Иван Павлович, расскажите, как у вас дела-то? — осторожно спросила она. — Нашли что-нибудь? Поняли, отчего люди умирают?

Иван Павлович внутренне напрягся. Не хотелось ему обсуждать это с посторонними, пусть даже с женой Березина. Но Березин, не заметив его колебаний, уже заговорил:

— Мы сегодня такое нашли, Варя! — голос его звучал взволнованно, почти восторженно. — Представляешь, у Смирнова, у Егора, на голове — точка! Маленькая, с булавочную головку. И мы вскрыли череп, и оказалось…

— Николай Иванович! — перебил Иван Павлович чуть резче, чем хотел.

Березин осекся, посмотрел на него удивленно.

— Что?

Иван Павлович вздохнул. Варвара Тимофеевна смотрела на него с пониманием и легкой обидой.

— Простите, Варвара Тимофеевна, — мягко сказал он. — Я не хочу ничего скрывать лично от вас. Но дело это очень опасное. И чем меньше людей знают детали, тем безопаснее для всех. Для вас в том числе.

Она опустила глаза, покивала.

— Я понимаю, Иван Павлович. Вы уж не думайте, я не из любопытства. Просто… страшно мне. Столько смертей, и непонятно отчего. А вы тут с Николашей… Я ж за него боюсь.

— Я понимаю, — повторил Иван Павлович. — И обещаю вам: как только появится что-то определенное, вы узнаете. Но пока… пока мы сами в потемках бродим.

Березин, поняв свою оплошность, виновато замолчал и уткнулся в кружку.

Доедали в тишине. Иван Павлович чувствовал себя неловко, но понимал, что поступил правильно. Чем меньше людей в курсе — тем меньше шансов, что информация уйдет к тому, кому не надо. А кто знает, может быть, даже Варвара Тимофеевна, сама того не желая, может что-то сказать не там и не тогда?

Когда она собрала посуду и ушла, поцеловав мужа в щеку и кивнув Ивану Павловичу на прощание, в комнате повисла тишина. Березин сидел, глядя в одну точку, и молчал.

— Николай Иванович, — мягко начал Иван Павлович. — Я понимаю, вы рады поделиться открытием. Понимаю, что Варвара Тимофеевна — ваш самый близкий человек. Но… это дело может быть опаснее, чем мы думаем. И чем меньше людей знают детали, тем лучше. Для всех. Для нее в том числе.

Березин поднял на него глаза.

— Вы думаете, она может… проболтаться? Да она никогда…