Улыбка мертвеца

Глава 4

Варвары Ильиничны не оказалось дома. Соседка, подслеповатая старуха, выглянувшая из-за забора, сообщила, что та «ушла на базар с утра, а после, может, к подруге завернёт, когда вернётся — бог весть». Ждать на скамейке под моросящим дождём не имело смысла.

Иван Павлович постоял минуту, глядя на запертую калитку, на занавешенные окна, на мокрый палисадник с увядшими астрами. Дом казался пустым, сиротливым, брошенным — как и его хозяйка, оставшаяся одна после смерти брата. Где-то внутри, за этими стенами, хранились ответы. Или хотя бы намёки на них. Но дверь была закрыта, а стучаться и ждать под дождём было бессмысленно.

— Вернёмся позже, — решил Иван Павлович. — А пока, Николай Иванович, мне нужно в больницу. В вашу лабораторию, если она у вас есть.

— Лаборатория? — Березин усмехнулся, поправляя на плечах намокшее пальто. — Громко сказано, Иван Павлович. Так, комнатушка с парой микроскопов да набором реактивов. Для самого простого анализа. Для сложных исследований — увы, не оборудованы. А что вы хотите исследовать?

Иван Павлович похлопал по портфелю, где в отделении для бумаг лежала та самая травинка, оброненная старухой Ненилой. Маленький, невзрачный стебелёк с перистыми листьями и желтоватыми цветочками. Но в нём, возможно, скрывалась разгадка. Или очередной ложный след.

— Вот это, — сказал он, не раскрывая портфеля. — Белену. Hyoscyamus niger. И, если можно, образцы тканей умерших. Особенно тех, кто умер недавно — офицер, учитель, жена инженера. Печень, желудок, кровь — что сохранилось.

Березин посмотрел на него с пониманием. В глазах его мелькнуло что-то — то ли надежда, то ли тревога.

— Думаете, это оно? — спросил он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что их кто-то подслушает. — Думаете, их травили?

— Не знаю, — честно ответил Иван Павлович, и в голосе его прозвучала усталость — та самая, что накапливается после долгих часов бесплодных размышлений. — Не знаю, Николай Иванович. Но проверить обязаны. Если в крови или внутренних органах найдутся алкалоиды белены — у нас будет версия. Хотя бы одна, хоть как-то объясняющая происходящее. Если нет — будем искать дальше. Искать, пока не найдём, или пока не кончатся умершие.

Он помолчал, глядя на серое, низкое небо, с которого всё сыпал и сыпал мелкий, противный дождь. Капли стекали по лицу, по воротнику, по полям шляпы, но Петров не замечал их. Мысли были далеко — там, в промозглом подвале морга, где лежали тела с застывшими улыбками.

— Идёмте, — сказал он наконец и, резко развернувшись, зашагал обратно — туда, откуда они пришли.

Березин поспешил за ним, и некоторое время они шли молча, только хлюпала под ногами вода да шуршал дождь по крышам и мостовым.

Больничная лаборатория оказалась именно такой, как описал Березин: маленькая комнатка в полуподвале, с одним окном под потолком, выходящим на уровень земли, отчего в помещении всегда царил серый, сумеречный свет. Даже в полдень здесь приходилось зажигать лампу, а в пасмурные дни, вроде сегодняшнего, сумрак сгущался до такой степени, что предметы теряли чёткие очертания, расплываясь в серой мгле.

Вдоль стен тянулись деревянные столы, заставленные склянками, пробирками, спиртовками и штативами. Всё это хозяйство выглядело старым, но ухоженным — видно было, что за инструментами следят, моют, чистят, хотя обновить их уже давно не было возможности. В углу, на отдельном столике, под марлевым колпаком стоял микроскоп — немецкий, ещё довоенный, с потемневшей латунью и потёртыми окулярами, но чистый, с любовью протёртый. Рядом с ним — банки с заспиртованными препаратами, стопка пожелтевших журналов «Врачебное дело» за прошлые годы, несколько потрёпанных справочников по фармакологии.

Пахло здесь резче, чем в остальной больнице. Спирт, эфир, формалин — эти запахи въелись в стены, в дерево столов, в занавески на окне. К ним примешивался ещё какой-то химический дух, кисловатый и острый, — то ли остатки реактивов, то ли просто память о бесчисленных опытах, проводившихся в этой тесной комнатушке.

— Вот наше хозяйство, — Березин развёл руками, и в этом жесте было и смущение, и гордость. — Честно скажу, Иван Павлович, для серьёзных исследований оборудования маловато. Для Петрограда или Москвы — конечно, смех один. Но для нашего города — сойдёт. Кое-что сделать можно. Вы только говорите, что нужно, а мы уж как-нибудь приспособимся.

Иван Павлович прошёлся вдоль столов, бегло оценивая наличие реактивов. Спирт, эфир, серная кислота, нашатырь, несколько солей — сульфат меди, хлорид натрия, какие-то ещё, без этикеток. Йод, марганцовка, пара банок с мутноватыми жидкостями — то ли растворы, то ли просто заготовки. Для простых химических тестов — достаточно. Для полноценного токсикологического анализа — конечно, нет. Но выбирать не приходилось.

— Что нам нужно определить, — заговорил он, обращаясь больше к самому себе, чем к Березину. Голос его в этом замкнутом пространстве звучал глухо, почти торжественно. — Белена содержит алкалоиды: гиосциамин, атропин, скополамин. Это вещества, которые воздействуют на нервную систему. В малых дозах вызывают возбуждение, галлюцинации, эйфорию. В больших — паралич дыхания и смерть. Причём смерть может наступить во сне, без судорог, если доза подобрана точно. И тогда человек уходит тихо, с улыбкой, думая, что видит самый прекрасный сон в своей жизни.

Он помолчал, глядя на свои руки, на пробирки, на мутное окно. Мысли его текли медленно, осторожно.

— Если наши умершие получили дозу белены, мы должны найти её следы. Не обязательно в желудке — если яд ввели через укол, его там не будет. Но в печени алкалоиды накапливаются. Там они могут сохраняться даже спустя несколько дней.

Он подошёл к микроскопу, проверил окуляры, покрутил колёсико фокусировки. Механизм работал плавно, без скрипа — микроскопом пользовались часто и бережно.

— Микроскопом мы алкалоиды не увидим, — продолжил он, оборачиваясь к Березину. — Слишком малы. Нужны химические пробы. Реакция Витали — с серной кислотой и раствором аммиака. Если есть атропин, появится фиолетовое окрашивание, потом перейдёт в вишнёво-красное. Можно ещё пробу с хлорной водой и фенолом — но для этого нужны свежие реактивы. Есть у вас хлорная вода?

Березин слушал внимательно, кивая. Слушал так, будто говорил сейчас перед ним не доктор, а человек, прилетевший из будущего, — странно, непонятно, но очень интересно. Глаза его горели тем особенным огнём, какой загорается у людей, когда они вдруг видят просвет в тёмном, запутанном деле.