Эйдолон

Вопрос застал врасплох. Приятные воспоминания? Шумные застолья с друзьями? Семейные посиделки? В памяти всплывала только серая череда дедлайнов. Ничего тёплого. — Нет, — призналась я, отводя взгляд. — Ничего особенного. Доверяю твоему… выбору. — Я едва не скривилась от этого слова. Есть ли у него вкус? Алгоритм подбора меню — да. Но вкус?

Он встал, чтобы забрать поднос. Я доела. Когда он наклонился, его пальцы коснулись моей руки, лежавшей на одеяле. Прикосновение было лёгким, мимолетным, но явно намеренным. Не случайность. И он не убрал руку сразу. Его пальцы легли поверх моих на долю секунды. Замерли. Считывал пульс? Температуру? Или это был запрограммированный «тактильный комфорт»?

— Чего бы ты хотела заняться вечером? — спросил он тихо, глядя мне в лицо. — Кроме ужина. Музыка? Фильм? Может быть… что-то ещё?

Тепло от его руки разлилось по моей коже. И мозг, выдал картинку: его рука в другом месте. Ярко. Стыдно. — Нет! — вырвалось само собой. Я дёрнула руку, ваза качнулась, едва не упав. Я отпрянула к изголовью. — Ничего! Просто ужин. И всё. Пусть будет сюрпризом.

Он не подал виду, что заметил мой испуг. Аккуратно подхватил поднос. — Понял. Сюрприз. — Он повернулся к двери. — Составлю список и оформлю заказ. Приятного рабочего дня.

Он вышел, прикрыв за собой дверь. Тишина после его ухода оглушила. Я сидела, бессознательно трогая то место на руке, где осталось тепло его прикосновения — навязчивое, чужое. В ушах звенел мой дикий крик, а под ним — шёпот той самой постыдной мысли.

Весь день я вгрызалась в работу. На телефон сыпались поздравления — от дальних знакомых, коллег, пары старых подруг. Я отвечала автоматично: «Спасибо большое! Очень приятно!» Стандартные смайлики, шаблонные фразы. Пустота, прикрытая вежливостью.

Арес появлялся в дверях кабинета бесшумно, ставил свежесваренный кофе на край стола. Просто обозначал своё присутствие лёгким скрипом пола и тут же исчезал. И странное дело: к середине дня я заметила, что уже не вздрагиваю от этого звука. Привыкаю? Или нервы сдали?

А ещё внутри, под грузом работы, копилось не только любопытство, но и тревога. Что он придумал? Что его алгоритмы сочтут для меня праздником, скупая чёрт знает что на мои последние деньги?

День пролетел неожиданно быстро. Солнце сменилось сумерками, а я, отправив последнее письмо и выключив ноутбук с чувством усталого удовлетворения, вдруг поняла: пора.

Встала, потянулась. Сердце почему-то забилось чуть чаще — не от страха, скорее от предвкушения. Я вышла в коридор. Тишина. Ни звука с кухни. Странно.

Я остановилась на пороге гостиной. И замерла.

Комната преобразилась. Яркий верхний свет погас. Горели только бра на стенах, отбрасывая тёплые пятна света, да пара высоких свечей в массивных подсвечниках, покрытых лёгкой пылью — точь-в-точь бабушкиных, из серванта, который я годами не открывала. Они стояли на обеденном столе, отодвинутом к дивану.

Боже… Стол был накрыт белоснежной льняной скатертью, купленной когда-то «для новой жизни» и забытой в шкафу. На нём — не просто еда. Это была картина. Стейк, зажаренный до совершенства — с корочкой и розовой сердцевиной, пах жареным мясом и травами. Рядом лежал золотистый картофель-гриль, слегка подрумяненный и посыпанный розмарином. Но главное — не вино. На столе стоял графин с виски — дорогим, забытым подарком коллег с прошлого Нового года, так и оставшимся запечатанным. Рядом с тарелкой стоял полный бокал янтарной жидкости и… моя книга.

Не просто книга. Та самая, в потёртой тёмно-синей обложке. Детективный нуар, страницы которого я перечитывала десятки раз, особенно любимые сцены — где сыщик сидел в полумраке бара, потягивая виски и разгадывая не столько преступление, сколько абсурд человеческой натуры. Книга лежала так, будто её только что отложил сам герой.

В воздухе витала тихая, меланхоличная мелодия саксофона — джаз, который я обычно ставила фоном для работы.

«Что…» — мысль оборвалась. Я шагнула в комнату, будто входя в чужое, священное пространство. Подошла к столу. Пальцы сами потянулись к знакомому корешку. Я взяла книгу. Обложка была прохладной, шершавой. Как он…?

— Я посмотрел твою библиотеку, — раздался его голос сзади, мягкий, негромкий, под стать джазу. Я резко обернулась. Он стоял в дверном проёме, в мягком свете бра. Всё в той же серой рубашке, но почему-то казавшийся менее чужим. — Потёртости обложки, заломы страниц, пометки карандашом — всё говорило, что эта книга тебе особенно дорога. Я подумал, что воссоздать атмосферу твоих любимых глав будет для тебя важнее, чем обычные праздничные атрибуты.

Я смотрела на него, сжимая книгу. Шок сменился волной… чего? Узнавания? Глубокой, почти болезненной тоски по тем временам, когда я могла часами жить в таких историях? Он угадал не просто книгу. Он угадал ощущение. Ту самую атмосферу одиночества и смысла, которую я искала в этих страницах. И пусть этот ужин — ещё одна дыра в бюджете. Но это был первый за… годы… нет, за десятилетие… настоящий подарок. Не сообщение в мессенджере. Не перевод от тёти. А то, что задело за живое.

— Ты… — я запнулась. — Это… неожиданно. И… особенно.

Он подошёл. Его пальцы коснулись корешка книги в моей руке.

— Дай я, — он мягко взял её. — Садись.

Он отодвинул стул, помог мне сесть — лёгкое касание локтя, не больше. Потом положил книгу себе на колени, открыл её точно на странице с моим любимым эпизодом — сыщик в баре, первый глоток виски, первый намёк на запутанное дело. И сел напротив, на диван, слегка откинувшись. Не как слуга. Скорее… как соучастник.

— Может, начнём с самого интересного? — предложил он. Голос его звучал уже не как у аудиогида. В нём появились оттенки — лёгкая хрипотца, глубина, почти… интерес? Я машинально потянулась к бокалу, сделала приличный глоток. Огонь разлился по горлу, груди, согревая, притупляя острые углы. Кивнула, не в силах говорить.

Он начал читать. Вкладывая в слова чувства. Голос становился то сухим и циничным, как у сыщика, то напуганным и срывающимся, как у свидетеля. Он ловил ритм, делал паузы там, где нужно. Он читал именно те места, которые я знала почти наизусть, которые были испещрены моими пометками. Каждое слово попадало точно в цель, вызывая знакомый трепет, но усиленный в тысячу раз — потому что это было здесь и сейчас. Потому что это был мой вечер, моя атмосфера, воссозданная с пугающей точностью этим… существом.