Страница 22 из 88
А я сидел и ждал. И в голове больше не было споров. Только тишина и уверенность, которая не имела ничего общего с разумом. Она была где-то глубже. В крови. В костях. В том, что осталось от меня после стольких смертей.
«Я — бог», — сказал второй голос в последний раз.
«Нет, — ответил первый. — Я просто человек».
И в этот момент Димка вздохнул.
Вдох был судорожным, рваным — будто он забыл как это делается, и теперь учился заново. Грудная клетка его поднялась, опустилась. Ещё раз. Ещё.
Я замер. Не дышал. Смотрел.
Глаза под веками дрогнули, забегали — быстро, хаотично, как у спящего, которому снится кошмар. Потом приоткрылись. Зрачки расширены, тусклые, но живые. Он моргнул раз, другой, сфокусировался на потолке. Губы шевельнулись, но звука не вышло.
— Сынок, — выдохнула Ольга.
Она сорвалась с места, подскочила к столу, схватила его руку — тонкую, бледную, с синими нитками вен. Прижалась щекой к его пальцам. Всхлипнула, но тут же закусила губу, будто боялась, что звук спугнёт чудо.
Я не двигался. Смотрел на Димкино лицо, на руки, на глаза. Искал признаки того, что пошло не так. Бешеный блеск? Слюна на губах? Бессмысленный взгляд?
Парень повернул голову — медленно, с усилием. Посмотрел на мать, потом на меня, потом снова на потолок.
— Мам? — прошептал он. Голос сел, сорвался, но в нём не было ничего чужого. Только удивление и слабость.
— Я здесь, — сказала Ольга. — Я здесь, родной.
Димка попытался приподняться, но сил не хватило — только дёрнул плечом, выдохнул и откинулся обратно.
— Где я? — спросил он. — Что… что случилось?
— Всё хорошо, — Ольга гладила его лицо, волосы, плечи. — Всё хорошо.
Я подошёл ближе. Встал так, чтобы свет из окна падал на него. Присмотрелся. Зрачки сужаются — на свету стали меньше. Лицо не перекошено. Руки лежат спокойно, пальцы не скрючены.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.
Он повернул голову ко мне. Глаза ясные, осмысленные.
— Странно, — сказал он. — Есть хочется. И… — он замолчал, прислушался к себе. — И ничего не болит.
— Что помнишь?
Димка нахмурился. Пауза затянулась.
— Я… я был в больнице. Меня привезли… там было темно. И жарко. Потом… — он сглотнул, — потом ничего. Совсем ничего. А сейчас… — он огляделся, увидел выбитое окно, облупившиеся стены. — Это не больница.
— Это не важно, — быстро сказала Ольга. — Ты жив. Ты жив, сынок.
Она принялась ощупывать его, будто проверяя, весь ли он. Дошла до повязок — бинты покрывали грудь, живот, левое плечо. Ольга потянулась к узлу, посмотрела на меня.
Я кивнул.
Она размотала бинты. Слой за слоем. Я смотрел, стараясь не дышать.
Первый слой — марля, сильно пропитанная кровью. Второй — чище, но всё равно грязный. Третий.
Под бинтами оказалась кожа. Чистая, целая, без единого шрама. Только бледность, которая быстро наливалась розовым, как у здорового человека.
Ольга замерла. Пальцы её дрожали, но она молчала. Смотрела на гладкую кожу, потом переводила взгляд на меня, потом снова на сына.
— Странно, — повторил Дмитрий. Он не видел, что под бинтами, но чувствовал. — Мам, у меня правда ничего не болит. Совсем.
Ольга не ответила. Она смотрела на меня.
Глаза её были мокрые, распахнутые, в них плескалось что-то такое, от чего мне захотелось отступить. Она медленно повернулась, встала на колени.
— Не надо, — сказал я.
Она не слушала. Она бросилась мне в ноги — тяжело, глухо ударилась лбом о доски, схватила меня за сапоги, прижалась лицом к голенищам.
— Ольга, встань, — сказал я. Голос сел. — Встань, слышишь?
Она что-то говорила — быстро, сбивчиво, неразборчиво. Только отдельные слова пробивались: «спасибо», «господи», «сын». Я нагнулся, подхватил её под руки, поднял.
— Встань, — повторил я. — Не надо этого. Не надо.
Она поднялась. Вцепилась мне в куртку, глядя в лицо. Губы её шевелились, но слов я уже не разбирал. Я видел только глаза — полные благодарности, надежды и такого облегчения, что смотреть на это было больно.
— Ты… — выдохнула она наконец. — Ты…
— Всё, — перебил я. — Идите. Уходите отсюда.
Я разжал её пальцы, отступил на шаг. Посмотрел на Димку — он приподнялся на локтях, глядя на нас с удивлением, но без страха.
— Забирай сына, — сказал я Ольге. — И никому. Никому не говори, что здесь было.
Она кивнула, быстро, часто, как заведённая. Подошла к столу, помогла сыну спуститься. Он стоял нетвёрдо, держался за неё, но стоял.
Они вышли. Я слышал, как скрипнули половицы, как затихли шаги в темноте.
Я остался один.
Сел на табурет, который стоял у стены. В комнате темно, только луна светит в окно, выхватывая пыль на полу, трещины на стенах, пустоту.
Ольга благодарила. Бросалась в ноги. Смотрела на меня как на бога.
А я думал об Олеге.
Он остался там. В той реальности, откуда я выскочил. Там где я его бросил.
Я смог воскресить его сына. Смог отдать свою кровь, свою силу, своё… не знаю, что это. Смог вернуть его с того света. Сделал это, не думая. Просто взял и сделал.
А Олега оставил.
Почему?
Я не знал. И это было хуже всего.