Страница 20 из 88
Глава 6
Генератор тарахтел — ровно, надсадно, будто вот-вот захлебнется. Прибор на капоте пикапа мигал зелёным, отбрасывая на лицо мерцающие блики. Грузовики с лекарствами выкатились на дорогу и замерли там с работающими двигателями, глухо урча на холостых. Солнце поднималось из-за крыш, резало глаза, разгоняло предрассветную мглу.
Люди ждали. Кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью. Кто-то стоял, глядя на портал, — не двигаясь, не отводя взгляда.
Я подошёл к прибору, нажал кнопку отключения. Марево дрогнуло, схлопнулось, исчезло — будто его и не было. Всё. Пускать чужаков в свой дом я не собирался.
И только теперь, когда рассвет разлился по двору, я увидел то, на что в темноте не обращал внимания. Весь огород перепахан гусеницами танков. Глубокие колеи уходили к сломанному забору, к проёму, через который утром уходила колонна. Картофельная ботва, ещё вчера зелёная, превратилась в грязное месиво. Земля, спрессованная в жёсткие плиты, чернела, лоснилась на солнце.
Появился Твердохлебов. Подошёл, остановился рядом, хрустнув гравием под сапогами. Посмотрел на пустое место, где только что висел портал, потом на меня, потом на огород. Молчал.
— Это всё? — спросил он.
Я кивнул.
— Привезли?
Я снова кивнул.
— Олег?
Я пожал плечами.
Он больше ничего не спрашивал. Стоял рядом, смотрел, как я сворачиваю провода — виток за витком, — отключаю генератор, убираю прибор в кейс. Потом, когда я закончил, положил руку мне на плечо, сжал.
Ушёл. Сапоги заскрипели по земле, потом стихли.
Остальные тоже разошлись. Грузовики укатили к госпиталю, оставляя за собой сизые выхлопы. Люди, что ждали у портала, потянулись следом — кто-то молча, кто-то переговариваясь вполголоса.
Солнце поднялось выше, светило в глаза, но грело слабо. Я сидел на крыльце, смотрел на перепаханный огород, на сломанный забор, на глубокие колеи, уходящие в проём, где ещё недавно висел портал. Пять танков ушли. Ни один не вернулся.
Я стал считать. Цифры в голове не складывались, прыгали, путались, но я заставил себя.
Пять экипажей. В каждом — по четыре человека, а то и пять. Двадцать пять танкистов. Все знали, куда идут. Все согласились. И ни один не вернулся.
Миномётчики. Два грузовика, пять расчётов. Я не знал точно, сколько их было. Много. Человек пятнадцать, наверное. Все станичники. Те, кто держал периметр, кто воевал и выжил.
Снайперы. Десять человек. Зимин и его ребята. По словам Твердохлебова, самые лучшие стрелки. Все остались там.
Пехота. Двадцать человек во втором грузовике. Тоже не все вернулись. Сколько их полегло на складе, сколько — при отходе? Пять? Десять? Я не знал. Не считал.
Всего из тех, кто заходил в портал, вышла максимум пятая часть.
Я смотрел на сломанный забор и думал. Лекарства теперь есть. Радиопротекторы, антибиотики, обезболивающие. Бинты, жгуты, ампулы. Этого добра хватит на сотни, может, на тысячи человек. Облучённые выживут. Те, кто лежал в палатках за рекой, кто уже прощался с жизнью — теперь встанут. Я знал это. Понимал головой.
Но легче не становилось.
Что я скажу Ольге? — думал я. Как мне смотреть ей в глаза? Что сказать? Что он не вернулся? Что я его бросил? Что я выскочил из портала, а он остался там?
Я достал сигарету из новой пачки — той, которую обещал Олегу. Закурил. Дым уходил в светлое небо, таял, растворялся.
Тишина. Мертвая, пустая тишина. И только стрелки на наручных часах — тик-так… тик-так…
Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы. Я бросил её, прикурил новую. Рука дрогнула — спичка сломалась. Со второй прикурил.
В голове было пусто. Не то чтобы мысли кончились — они даже не начинались. Ни планов, ни идей, ни даже простого «что делать дальше». Только тяжесть во всём теле и тупая, ноющая пустота где-то в груди.
Солнце поднималось всё выше. Степь за двором светлела, теряла серость, но тепла не прибавлялось. Или я его не чувствовал.
Просидел я так, наверное, долго. Может, час. Может, два. Молча, глядя на сломанный забор, на гусеничные колеи, на раздавленную картошку, которая уже никогда не вырастет. Потом всё же поднялся. Ноги затекли, тело не слушалось, но я заставил себя встать, спуститься с крыльца, пройти через проём в сломанном заборе. Шёл медленно, сам не зная куда. Но ноги понесли к госпиталю.
Там всё кипело. У крыльца толпились люди, сёстры выбегали, вбегали, хлопали дверями. В коридорах не протолкнуться — носилки, капельницы, раненые, больные. Кто-то стонал, кто-то звал маму, кто-то молча смотрел в потолок.
Я прошёл в сестринскую — Ани не было.
— Аня где? — спросил я у первой попавшейся сестры.
— В третьей, — бросила она на ходу, даже не затормозив. — Операция.
Я кивнул. Постоял, глядя на суету, на людей, которые спешили, спасали, вытаскивали с того света. Лекарства работали. Всё было не зря. Но легче не становилось.
Выйдя на крыльцо, я осмотрелся, сел на камень, на котором последнее время сидел Олег, «карауля» сына. Камень был холодный, шершавый, в рытвинах. Я провёл по нему рукой, будто надеясь почувствовать что-то, что осталось от друга. Ничего. Только холод.
И тут на крыльцо вышла Ольга. Я её сначала не узнал — она вся была чёрная, серая, будто выгоревшая изнутри. Лицо белое, глаза пустые, губы трясутся. Стояла сгорбившись, смотрела куда-то в пустоту. Не плакала. Не кричала. Просто стояла, и от этого было ещё страшнее.
Я поднялся.
— Ольга, — позвал я.
Она не услышала. Или услышала, но не поняла. Я подошёл ближе, взял её за плечо.
— Оль…
Она медленно повернула голову, посмотрела на меня. В глазах — ничего.
— Что? — спросила она. Голос сел, охрип, будто она долго кричала, но никто не слышал.
— Что случилось?
Она смотрела на меня, и я уже знал ответ, ещё до того, как она сказала.
— Дима, — выдохнула она. — Сынок. Он… он только что…
Не договорила. Не смогла. Губы задрожали, лицо сморщилось, и она, наконец, заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи тряслись. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их.
Я стоял, смотрел на неё, и в голове вдруг что-то щёлкнуло. Не мысль — толчок. Импульс. Я схватил её за плечи, заставил посмотреть на себя.
— Кто знает? — спросил я. — Кто знает, что он умер?
Она смотрела непонимающе, мотала головой, пыталась вывернуться.
— Кто знает? — повторил я. — Ольга, кто видел?