Бабушка на контракте

Агате тогда было шесть. Она нашла Моргана на кухне ночью — он стоял у плиты и пытался испечь хлеб. У него ничего не получалось. Тесто было комковатым, хлеб оседал, а Морган смотрел на это с таким отчаянием, что девочка испугалась.

— Дядя Морган? — позвала она.

Он вздрогнул, обернулся. В глазах — паника.

— Не смотри. Это... это не...

— Хлеб, — закончила Агата. — Я вижу. Он некрасивый.

— Я знаю, — выдавил Морган.

Агата подошла ближе, встала на табуретку и посмотрела в духовку.

— Моя мама говорит, что главное в еде — не красота. Главное — для кого ты готовишь.

— А если не для кого?

— Тогда готовь для себя, — серьёзно сказала Агата. — Я так иногда делаю. Когда никто не видит. Пеку печенье и ем сама. И оно вкусное. Потому что я знаю, что я его люблю.

Морган смотрел на неё. На эту маленькую девочку с драконьими глазами, которая говорила о любви к себе так же просто, как о погоде.

— А как... как полюбить себя? — спросил он. — Если ты делал ужасные вещи? Если ты...

— Тогда сделай что-нибудь хорошее, — пожала плечами Агата. — Для кого-нибудь. Не для себя. А потом посмотри в зеркало. Если не захочется отводить глаза — значит, получилось.

Она слезла с табуретки и ушла спать, оставив Моргана одного на кухне с некрасивым, комковатым хлебом.

Хлеб он не выбросил. Съел. Весь. И на следующий день попросил Нору научить его печь пироги.

«Для других», — подумал он. — «Начну с этого».

Шли месяцы. Морган по-прежнему был неудобным — молчаливым, иногда резким, иногда слишком громким. Он не улыбался, когда на него смотрели, и до сих пор вздрагивал, если кто-то заходил к нему в комнату без стука.

Но он оставался. И это было главным.

Однажды вечером, когда Агата уже спала, а Грета в сотый раз перемывала посуду, Морган подошёл к Норе.

— Я хочу поблагодарить тебя, — сказал он. — Не умею. Но попробую.

— Попробуй, — усмехнулась Нора.

— Ты... — он запнулся, подбирая слова. — Ты не сдалась. Ты не испугалась. Ты пришла в мою пещеру с кастрюлей и сказала: «Ешь». И я поел. И я... я не знаю, что бы со мной было, если бы ты этого не сделала.

— Знаешь, — спокойно сказала Нора. — Ты бы сидел в пещере, чистил картошку и ненавидел весь мир. А теперь ты чистишь картошку здесь и иногда улыбаешься, когда никто не видит.

— Я не улыбаюсь, — буркнул Морган.

— Улыбаешься. Я видела. Третьего дня, когда Лотти уронила поднос.

— Это был нервный тик.

— Это была улыбка. Привыкай. Это войдёт в привычку.

Морган покачал головой. Но уголки его губ дрогнули.

— Ты... ты как мать, — сказал он вдруг. — Которой у меня никогда не было.

Нора помолчала. Посмотрела на него — на этого сломленного, неудобного, чужого человека, который стал почти родным.

— Я могу побыть твоей матерью, — сказала она. — Но учти: я буду заставлять тебя есть овощи и ворчать, если ты не моешь руки перед едой. И ещё — будешь чистить картошку каждый день. До конца жизни. Потому что у тебя хорошо получается.

— У меня не получается, — возразил Морган. — Кожура толстая, мякоти почти не остаётся.

— А ты тренируйся. — Нора встала. — Завтра в пять утра. На кухне. Грета покажет, как правильно. Не опоздаешь — получишь добавку борща.

Морган моргнул.

— Это... это приказ?

— Это приглашение. К столу. К жизни. К семье. — Она положила руку ему на плечо. — Выбирай сам. Но я надеюсь, что завтра в пять ты будешь на кухне.

Она ушла, оставив Моргана одного у камина. Он сидел, смотрел на огонь, и его лицо медленно менялось — не улыбка, нет. Что-то другое. Спокойствие. Как у человека, который наконец перестал ждать удара со всех сторон.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, сможет ли удержаться. Не знал, не предадут ли его снова.

Но сегодня, впервые за много лет, он смотрел на огонь и не чувствовал холода. И это было больше, чем он смел надеяться.

А на кухне Грета, вытирая стол, буркнула Лотти:

— Этот тип будет завтра в пять утра? У него хоть совесть есть?

— Не знаю, — ответила Лотти, зевая. — Но если не придёт — я принесу ему чай сама. И пну. Ласково.

— Ласково пнуть — это оксюморон, — заметил Тобиас, проверяя замок на двери.

— Это драконья дипломатия, — парировала Лотти. — Не лезь.

Кайан обнял Нору за плечи, когда они поднимались в спальню.

— Ты думаешь, он останется?

— Он уже остался, — ответила Нора. — Просто пока не понял этого сам.

Она посмотрела в окно. Две луны висели над горами, заливая двор серебряным светом. В комнате Моргана на втором этаже горел свет. Он не спал. Сидел и смотрел на звёзды.

Впервые за долгие годы — без ненависти. Просто смотрел.