Чучельник

Профессор Авильдсен опять скрылся за кафедрой, чтобы извлечь из кейса цилиндрик сантиметров примерно тридцати в длину и ширину. Керамический белый цилиндрик по форме напоминал перевернутый ночной горшок, но Джудитте он почему-то показался бабой на чайник, возможно, из-за торчавшей сверху оцинкованной ручки. А может, из-за подставки, более широкой, чем основание цилиндра, к которой были приделаны две защелки.

Студенты заинтересованно вытягивали шеи, но профессор и не думал открывать странный сосуд и показывать его содержимое.

– Но голова… – Авильдсен видел перед собой десятки голов разных форм с глазами, обращенными только на него, – голова является также контейнером души… Вспомним Декарта, который помещал ее в центр мозга, в хорошо защищенный и недоступный гипофиз… Или Платона, согласно которому сферическая форма головы сопоставима с мирозданием. Это микрокосм. Если можно так выразиться, начало всех начал, явленный нам дух. Или вспомним маори, для которых голова вождя была столь священна, что если даже сам он касался ее пальцами, то обязан был тут же поднести их к носу, дабы вдохнуть запах святости, впитанный пальцами, и таким образом вернуть его по принадлежности.

Очень медленно профессор Авильдсен поднял руку, запустил ее в волосы, взъерошил их, а затем поднес пальцы к носу и глубоко вдохнул. Безотказно действующая пантомима, видимо, не раз испытанная за годы преподавания. Студенты засмеялись. Многие стали повторять его жесты, и зал наполнился свистом воздуха, втянутого в ноздри от освященных перстов. Никто уже не смотрел на керамический цилиндр. Когда оживление немного утихло, профессор вновь заговорил:

– А когда умирает алаке, вождь абеокутов в Западной Африке, самый уважаемый человек в деревне отрезает ему голову и на блюде подносит ее новому вождю.

Двумя быстрыми движениями профессор отстегнул защелки и приподнял цилиндр. Какая-то девчонка издала придушенный смешок. Ребята перестали нюхать подушечки пальцев. На блюде стояла красная квадратная подставка с мумифицированной головой. Очень маленькой, высохшей, табачного цвета, с длинными редкими волосами, почти безгубым ртом, оскаленными в ухмылке зубами и двумя выпуклыми шарами черных, невероятно выразительных глаз.

– Голова становится фетишем, – продолжал профессор, наслаждаясь вторым театральным эффектом, составившим разительный контраст первому и выразившимся в напряженной тишине зала. – Личный фетиш нового повелителя, который тем не менее обязан воздать почести старому, жить по его указке, выстраивать свое существование по образу его головы.

Взяв блюдо с опасно балансирующей головой и держа его на вытянутых руках на уровне груди, Авильдсен благоговейно, как жрец, свесил свою голову и пошел по залу. Девушки оборачивались ему вслед, парни напускали на себя небрежный вид, но старались поскорее отвести глаза от мумифицированной головы.

Когда он проходил мимо нее, Джудитта поймала взгляд профессора, и ей показалось, что глаза его светятся затаенным торжеством. Человек и голова оставляли за собой шлейф запахов плесени и ароматического масла, – более точно Джудитта определить не смогла.

Завершив шествие, профессор вернулся на кафедру и возложил на столешницу фетиш. При этом волосы мумии лишь еле заметно взметнулись, не иначе, были сделаны из пакли. Затем он поставил на место цилиндр и мучительно медленно защелкнул замки. Голова скрылась из вида, но Авильдсен чувствовал, что она не перестала внушать аудитории страх. Оставь он ее открытой до конца лекции, глаза студентов привыкли бы к морщинистой, потрескавшейся коже, к пакляным волосам, к тяжелым, будто сделанным из папье-маше векам. А прикрытая, она материализовалась в их сознании, приобретя фантастические черты, каковых в действительности не имела. Теперь она виделась каждому во всем своем устрашающем величии, каждый создал для себя мысленный образ, затрагивавший самые слабые струны сознания.

– Однако вследствие смерти близкого человека или какого-либо стихийного бедствия даже простые члены общины могут стать табуированными. Они не имеют права дотрагиваться до собственной головы, им запрещено даже подносить ко рту пальцы с пищей, и они вынуждены, подобно собакам, опускаться на колени, нагибаясь к миске с едой, которую выносят им за околицу. Отчего? Мои коллеги дают немало объяснений этому факту, и на различных научных симпозиумах каждый ожесточенно отстаивает свою точку зрения. Но истина… истина, которую вы должны усвоить, состоит в том, что первобытный человек обладает абсолютной мудростью. Мыслям, зафиксированным в той или иной форме, в деревню хода нет. Взбаламученным мыслям человека поставлена преграда. Призраки? Идеи? Не важно, как их называть. Но это мысли, идущие из головы к рукам, а от рук с пищей распространяющиеся по всему телу. Отравляющие его. Дикарь, как нам угодно его величать, несравненно честнее нас. Он знает, что на некоторые мысли налагается табу… – Авильдсен обвел взглядом слушателей и добавил страдальческим голосом: – Что их нельзя впускать в голову.

Джудитта слушала очень внимательно. Не только ловила каждое слово, но и вникала в то, что за ними, что внутри их. Профессор Авильдсен теперь как будто говорил с кем-то одним, кого он хорошо знает. Она обернулась, ища того, к кому обращался лектор, но лица студентов показались ей какими-то безнадежно однообразными.

– Но тогда почему эти табу касаются и вождя? Почему он тоже не может дотрагиваться до головы? Почему не может есть сам, а его непременно должны кормить? В чем смысл такой унификации? Никто не может подняться выше своей головы. Почему? Почему у повелителя та же участь, что и у всех? Почему та же изоляция, та же отчужденность касается и божка? Разница между повелителем и подданными, разница между святым и грешником, разница между калекой и здоровым, сильным человеком, разница между вождем и простым соплеменником сводится к одному и тому же практикуемому обряду. Почему? Святость и грех… Один появляется на свет от самого света. Потому он вождь. Другой темен и живет в сумраке. Почему? – Он уперся взглядом в одного студента. – Почему? – В другого студента и возвысил голос. – Почему? – Еще в одного и выкрикнул на высокой драматической ноте: – Почему? – Потом вдруг рухнул на стул в первый раз за всю лекцию, оперся руками о стол кафедры и спрятал лицо в ладонях.

Все молчали. Девушек пробирала дрожь.