Страница 79 из 148
Допустим, завод выпускает легковые автомобили. Себестоимость автомобиля составляет 5000 рублей. Допустим, что доля прибыли от себестоимости определена в 20 процентов (повторяю, эта норма могла быть любой, непосредственно с себестоимостью она не была связана). Следовательно, прибыль с каждого автомобиля равна 1 ООО рублей. А продажная цена автомобиля составит 6000 рубелей.
Теперь предположим, что коллектив завода, введя тех-«нические новшества и организационные чудеса, снизил ^себестоимость автомобиля в два раза, — она составила ^500 рублей. А что сталось с прибылью?
При сталинской модели (Зверев называет ее сталинско-фордовской. — М.А.) прибыль определялась как разность между «твердой» на какой-то период ценой и по-;'лучившейся себестоимостью. Поэтому прибыль увеличилась бы на эту самую величину снижения себестоимости и достигла бы 3500 рублей. На этом уровне она сохранялась бы до конца года, завод процветал бы.
Значит, в сталинской модели экономики увеличению прибыли никакого планового значения не придавалось, а увеличить ее можно было только двумя путями: через Наращивание выпуска продукции по сравнению с планом и через снижение себестоимости.
В конце года подводились итоги работы предприятия й фиксировалось новое, сниженное значение себестоимости. К этой величине добавлялась прибыль и получалась новая, уменьшенная цена продукции. В данном примере установленная новая цена на автомобиль равнялась Себестоимости 2500 рублей плюс, допустим, те же 20 процентов от нее в качестве прибыли, итого 3000 рублей. Значит, потребитель (народное хозяйство) от покупки каждого автомобиля по сравнению с прежней ценой получил бы выгоду в 3000 рублей. Именно снижение себестоимости продукции создавало возможность снижения цеп на нее.
Уже денежная реформа, проведенная Хрущевым в
1961 году, нанесла по этому механизму сокрушительный удар, о чем уже говорилось в соответствующей главе. Но окончательно этот механизм был демонтирован именно в ходе осуществления косыгинской реформы. Это стало таким ударом, от которого страна уже не смогла оправиться.
Ведьвхрущевско-косыгинской (либермановской) модели, по сравнению со сталинской, все было наоборот. В ней главное было — получить прибыль (в рублях). Но сама прибыль образовывалась как жесткая процентная доля от себестоимости. И получалась зависимость: чем выше себестоимость, тем больше прибыль. А значит, стремиться надо не к снижению, а к повышению себестоимости.
Замечу, что из всех сторон реформы Косыгина именно эта осталась до сих пор. Об этом, в частности, свидетельствует письмо читателя М. Мишарина («Известия»., 10.10.2003), которого возмущает то, что «прибыль исчисляется как процент от затрат».
В рассматриваемом нами примере картина выглядела так. Снизил коллектив себестоимость автомобиля в два раза — с 5000 до 2500 рублей — уменьшилась и его прибыль с 1000 до 500 рублей. Увеличить прибыль за счет произвольного повышения цены автомобиля тоже нельзя: цена должна быть равна себестоимости плюс 20 процентов от нее, то есть 3000 рублей.
Итак, при снижении себестоимости автомобиля вдвое цена его будет одинаковой как при прежней, так и при новой модели — 3000 рублей. Но при прежней модели Прибыль предприятия составляла 3500 рублей, а при норой — всего 500 рублей. А за счет прибыли содержались детские сады, спортивные сооружения, базы и дома отдыха, строилось жилье и пр. Значит, при новой модели подрывались возможности социального развития предприятия. В результате все, кто раньше за снижение себестоимости и цены поощрялся, теперь стали за это материально наказываться. Ясно, что коллектив при новой модели бороться за снижение себестоимости не будет, а значит, исчезла и возможность снижения цен. Потеряли и коллектив завода, и потребитель продукции, и государство, и население.
Но почему же многие хозяйственные руководители встретили косыгинскую реформу «на ура!»? Потому что для них открылись возможности обогащения за счет «по-умному» организованного роста себестоимости продукции.
Предположим, предприятие производит какое-то изделие, себестоимость которого 5 миллионов рублей, тогда при норме прибыли в 20 процентов от себестоимости Прибыль составит 1 миллион рублей. Эту прибыль предприятию и установят как плановую. За перевыполнение плана по прибыли будут поощрять, за невыполнение наказывать. Хозяйственник рассуждает: вам, государству, нужна максимальная прибыль? Увеличим себестоимость в два раза — до 10 миллионов рублей, тогда и прибыль вырастет вдвое—до 2 миллионов рублей. Вот и есть миллион рублей прибыли сверх плана! Извольте меня премировать!
Но, конечно, такие «ударные» темпы повышения себестоимости были бы слишком заметными. Поэтому и ®Ыл введен механизм «отлавливания» увеличения прибы-№. Если прибыль росла слишком заметно (более 1—2 процентов в год), это ее увеличение вставляли в план, и за него в таком случае уже премий не полагалось. Предприятия и руководители эту систему быстро усвоили и большой скорости роста прибыли не допускали.
Итак, при новой модели снижать себестоимость было нельзя, потому что вместе с ней падала и прибыль. Значит, невыгодно стало совершенствовать производство. Но и резко повышать себестоимость также нельзя было, потому что существенное увеличение прибыли приводили к росту планового значения этого показателя, а значит, премий и других поощрений не давали.
Благодаря этому хитрющему механизму развал получился медленный, ползучий, но неотвратимый. Так медленно и неотвратимо удав заглатывает жертву, а в дальнейшем это «заглатывание» было легко представить как некий «непонятный» процесс, «органически присущий тоталитарной системе». Например, можно было просто назвать его «застоем».
Необходимо отметить еще один важный аспект косы-гинской реформы, на который до сих пор никто не обращал внимания.
Когда снижение себестоимости считалось важнейшей задачей и поощрялось, к решению этой задачи подключался весь коллектив. Премии могли быть большими, он к так или иначе распределялись между всеми участникам!; борьбы за совершенствование производства. Когда же премии стали давать, по сути, за дезорганизацию прои з водства, возникла необходимость отстранить коллектив от организации производственного процесса. Ведь среди рабочих и специалистов было еще немало тех, кто привык ставить интересы дела, интересы Родины выше личной выгоды.
Примечательно, что драматург Александр Гельман написал пьесу «Премия», герои которой, рабочие, отказывались от незаслуженной, по их мнению, премии, которая была им начислена за работу, не идущую на пользу стране. Это всполошило партком и руководство предприятия, там завязалась дискуссия о том, правилен ли действующий в стране экономический механизм. Так что и литература подметила, что у нас еще были рабочие, для которых работа не стала лишь средством заработка, каким она была для обывателя, а оставалась служением делу социализма.
Театры отказывались ставить пьесу, опасаясь привычных тоща обвинений в «очернении действительности». Но сторонники постановки пьесы нашли возможность показать ее именно Косыгину, и он работу драматурга и театра одобрил.
Теперь представим, какой оборот приняли бы дела, если бы таких рабочих вовлекли в аферу с «совершенствованием производства» путем повышения себестоимости. Они немедленно подняли бы ненужный руководству шум. К сожалению, именно среди хозяйственных руководителей обывателей нашлось немало. Реформа стала не общенародным делом, а почти подпольной, хотя и официально допустимой деятельностью узкого круга руководящих работников разных уровней. Вот они-то от премий не отказывались. И теперь уже весь фонд материального Поощрения стал распределяться между узкой группой руководящих обывателей. А этой группе вполне хватало и той премии, какая полагалась за увеличение прибыли на 1—2 процента.