Кузнец в юбке. Книга 1

После моего перевода на артефакторский факультет жизнь в Академии изменилась. Я больше не носила серую мантию бытовика — теперь на мне была синяя, артефакторская, и старшекурсники, которые раньше смеялись над «кузнецом в юбке», провожали меня настороженными взглядами. Ещё бы: студентка, которая перевелась с бытового факультета, устроила демонстрацию перед королём и получила личный приказ о зачислении, — такое не каждый день случается. Но я не обращала внимания. Я училась. Кузнечное дело, магические сплавы, вложение заклинаний в металл — всё это было моим, родным, и я впитывала знания как губка. Однако была одна мысль, которая не давала мне покоя. Ректор. Ульрих ван Гроттен. Медведь с седыми усами, который запретил мне подходить к кузне, а потом тайно выковал для меня розы и птичку. Который наказывал меня так, что это больше походило на поощрение. Который стоял у ворот Академии в семь утра, делая вид, что проверяет кладку, и который чуть не устроил сцену ревности, когда увидел меня с капитаном Олафом. Я знала про запечатление. Я знала, что он, скорее всего, ещё не до конца понимает, что с ним происходит. И я решила: надо что-то с этим делать. Не говорить в лоб, не признаваться — это его спугнёт. А как-то по-другому. По-женски. По-доброму. По-кубански. Идея пришла неожиданно, когда я сидела в столовой с Линой, Мирой и Томасом. Мы обсуждали предстоящий праздник в Академии — что-то вроде дня основания, — и я вдруг подумала: а что, если испечь чак-чак? Настоящий кубанский чак-чак, как меня учила мать, а её — её мать. Медовый, сладкий, рассыпчатый. И подарить его ректору. Тайно. Чтобы он не знал, от кого это. Просто чтобы ему было приятно. Медведь — он же должен любить мёд, верно? А чак-чак — это мёд в квадрате. Мёд в кубе. Медовый взрыв. — Девчонки, — сказала я. — Вы когда-нибудь делали чак-чак? Лина удивлённо подняла бровь. Она была дочерью мельника и знала толк в выпечке. — Чак-чак? Это что такое?— Это такое блюдо. Сладкое. Из теста и мёда. У нас на Кубани... — я осеклась. — В общем, это вкусно. Очень вкусно. Я хочу испечь. — Кому? — тут же спросила Лина, и глаза её загорелись. — Кому ты хочешь испечь сладкое? Берта, ты краснеешь? Ты не краснеешь, ты зеленеешь, но всё равно! Кому?! — Никому, — сказала я. — Просто так. Для души. Лина переглянулась с Мирой. Мира подняла глаза от книги и тихо сказала: — У тебя аура переливается хитростью и теплом. Ты что-то задумала. Томас, который до этого молча жевал булку, вдруг оживился. — Я помогу! Я могу месить тесто! У меня руки сильные! — Ты в прошлый раз, когда месил тесто, уронил кадку и залил мукой всю кухню, — заметила Лина. — Это был несчастный случай! — возмутился Томас. — И вообще, кадка была старая! Я рассмеялась. Но план уже начал складываться. Я рассказала им про чак-чак — как раскатывать тесто, как резать его на тонкие полоски, как жарить в масле до золотистого цвета, как заливать горячим мёдом. Лина слушала с горящими глазами. Мира кивала. Томас записывал что-то на салфетке. — А кому всё-таки подарок? — снова спросила Лина. — Одному человеку, — уклончиво ответила я. — Который любит мёд. — Мёд любят медведи, — заметила Мира. Я промолчала. Лина перевела взгляд с Миры на меня, потом обратно — и вдруг ахнула. Глаза её стали круглыми как блюдца. — Берта! Ты хочешь подарить чак-чак ректору?! — Тсс! — я прижала палец к губам. — Тихо ты! Но было поздно. Томас выронил булку. Лина схватилась за сердце. Даже Мира на секунду перестала читать. А потом они все трое посмотрели на меня с одинаковым выражением: смесь ужаса, восторга и полной боевой готовности. — Это будет лучшая операция в истории Академии, — прошептала Лина. И мы начали готовиться. Рецепт чак-чака я помнила наизусть — мать научила меня ещё в детстве. Мука высшего сорта, которую Лина принесла из пекарни. Яйца от деревенских кур — их раздобыл Томас через каких-то своих знакомых. Масло для жарки — его выделил Оскар из запасов таверны, когда я объяснила, что это для «важного дела». И главное — мёд. Настоящий, гречишный, густой и ароматный. Я купила его у знакомого пасечника, который держал ульи за городской стеной. Мёд был тёмный, тягучий, с горчинкой — то, что надо для правильного чак-чака.Готовить решили у меня в коттедже. Там никто не помешает и не будет задавать лишних вопросов. Мы собрались вечером. Я раскатывала тесто и резала его на тонкие полоски — долго, терпеливо, как учила мать. Томас жарил полоски в масле, и у него почти получалось — только однажды он уронил ложку в кипящий котёл, и мы всей толпой её вылавливали. Лина отвечала за мёд — она растапливала его на медленном огне, помешивая деревянной лопаткой и бормоча что-то про консистенцию и температуру. Мира следила, чтобы никто ничего не перепутал, и заодно записывала рецепт в свою книгу — «для истории», как она сказала. Когда полоски теста были готовы, я сложила их горкой в большую миску и залила горячим мёдом. Мёд потёк золотыми струями, обволакивая каждую полоску, и запах пошёл такой, что у всех четверых заурчало в животе. Я выложила чак-чак на блюдо, придала ему форму конуса — так, как делала мать на большие праздники, — и сверху посыпала толчёными орехами. — Это... это прекрасно, — выдохнула Лина. — Берта, это произведение искусства. Если ректор не растает от этого, он не медведь, а камень. — Он растает, — уверенно сказала я. — Но сначала надо доставить это в его кабинет. И тут началась вторая часть операции. План был такой: завтра утром, когда ректор уйдёт на заседание совета магистров, мы проникаем в его кабинет и оставляем чак-чак на столе. Без записки. Без подписи. Без единого намёка на то, кто это сделал. Просто сладкий подарок от неизвестного доброжелателя. Медведь должен заинтриговаться. Медведь должен начать искать. Медведь должен думать. — А если нас поймают? — спросил Томас, и голос у него дрогнул. — Не поймают, — сказала я. — Если всё сделать правильно. — А если поймают? — настаивал он. — Тогда скажем, что это учебный проект по бытовой магии. Продвинутая кулинария. — Это не продвинутая кулинария, это самоубийство, — пробормотал Томас, но отступать не стал. На следующий день мы приступили к выполнению. Лина стояла на шухере у входа в главную башню, делая вид, что читает учебник. Если бы кто-то спросил, что она тут делает, она должна была сказать, что ждёт подругу. Мира следила за коридором со стороны библиотеки — у неё было идеальное алиби, она всегда сидела с книгой. Томас страховал меня у лестницы и должен был подать условный сигнал, если увидит ректора. Условным сигналом был чих. Три чиха подряд — опасность.Я поднялась по лестнице. Сердце колотилось где-то в горле. Блюдо с чак-чаком, завёрнутое в чистую льняную салфетку, я несла перед собой как величайшую драгоценность. У двери ректорского кабинета я остановилась. Дверь была заперта. Но у меня был ключ. Нет, не свой — запасной ключ от кабинета ректора хранился у госпожи Марты, и я, конечно, не могла его взять. Но я знала кое-что другое. Замок на двери ректора был старый, с магической печатью. А магическая печать — это артефакт. А артефакты я умела чувствовать. И иногда — уговаривать. Я приложила ладонь к замку, закрыла глаза и тихо попросила печать впустить меня — не взламывая, не разрушая, просто на минутку, по старой кузнечной дружбе. Печать подумала. И щёлкнула. Дверь открылась. Я проскользнула внутрь. Кабинет был пуст. Пахло металлом, кожей и медведем. Я быстро огляделась: стол, заваленный бумагами, кресло, книжные шкафы, горн в углу. Я поставила блюдо с чак-чаком на край стола, поправила салфетку, чтобы выглядело красиво, и уже повернулась, чтобы уйти, как вдруг услышала шаги в коридоре. Тяжёлые. Медленные. И три чиха подряд. Томас. Ректор возвращался. Я заметалась по кабинету. Под стол? Нет, слишком заметно. За шкаф? Узко. В горн? Глупо. Я уже представляла, как ректор заходит, видит меня, и все мои планы летят к чертям, а заодно и моя учёба, и, возможно, моя жизнь, — как вдруг мой взгляд упал на книжный шкаф у стены. Он был большой, старый, и между ним и стеной оставался узкий зазор. Я протиснулась туда, втянув живот и задержав дыхание. Салфетку я успела убрать в карман. Чак-чак остался на столе — одинокий, прекрасный и совершенно невинный. Дверь открылась. Вошёл ректор. Он был не один — с ним был кто-то из преподавателей, судя по голосу, магистр с артефакторского факультета. Они обсуждали какие-то учебные планы. Ректор прошёл к столу, сел в кресло — и замер. — Что это? — спросил он. В кабинете повисла тишина. Я затаила дыхание. — Похоже на какое-то кондитерское изделие, — ответил магистр. — Мёд, орехи... Пахнет божественно. — Я вижу, что кондитерское, — проворчал ректор. — Откуда оно здесь? — Может, госпожа Марта принесла? — Госпожа Марта никогда не приносит мне сладкое. Она говорит, что мне вредно. Снова пауза. Я представила, как он смотрит на чак-чак. Как его усы топорщатся. Как он пытается понять, кто мог оставить ему этот подарок. — Странно, — сказал он наконец. — Очень странно. Но пахнет... очень вкусно. — Попробуете? — спросил магистр. — Не знаю. Вдруг оно отравлено? — Кому понадобилось бы вас травить?— У меня много врагов, — мрачно ответил ректор. — И много студентов, которым я поставил неуд. Я чуть не фыркнула. Сдержалась из последних сил. Потом послышался звук — он взял кусочек чак-чака. Тишина. Жевание. Ещё тишина. А потом — низкий, утробный, совершенно медвежий звук. Что-то среднее между стоном и урчанием. Так медведь урчит, когда находит в лесу дикий улей. Магистр, кажется, оторопел. — Ульрих? С вами всё в порядке? — Да, — сказал ректор, и голос у него был какой-то ошарашенный. — Да. Всё в порядке. Просто... это очень вкусно. Невероятно вкусно. Я никогда не пробовал ничего подобного. Кто бы это ни сделал... — он осёкся. — Что? — Ничего. Идите, магистр. Планы обсудим позже. Магистр ушёл. Ректор остался один. Я стояла за шкафом, боясь дышать. Он ещё немного посидел, а потом вдруг сказал вслух, тихо, почти шёпотом: — Берта... Это ведь ты? Я не ответила. Я стояла за шкафом, прижимая ладонь ко рту, и сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь кабинет. Он знает. Конечно, он знает. Никто другой не сделал бы чак-чак. Никто другой не пробрался бы в его кабинет. Никто другой не оставил бы сладкий подарок без записки. — Берта, — сказал он снова, и в его голосе было что-то, чего я никогда не слышала раньше. — Если ты здесь... выходи. Я не вышла. Я стояла за шкафом и улыбалась. Он знает. Но я не признаюсь. Пусть думает. Пусть гадает. Пусть привыкает к мысли, что я — его пара. А пока — пусть ест чак-чак. Он посидел ещё немного, потом вздохнул и отломил ещё кусочек. Я слышала, как он жуёт, и в этом звуке было что-то очень довольное. Медведь получил мёд. Медведь счастлив. Я выбралась из кабинета только через полчаса, когда ректор ушёл на какое-то совещание. Лина, Мира и Томас ждали меня внизу, бледные от волнения. Увидев меня, они кинулись обниматься. — Получилось? — шёпотом спросила Лина. — Получилось, — ответила я. — Он съел. И, кажется, понял, что это от меня. — И что теперь? Я пожала плечами. — Теперь будем ждать. Медведь прикормлен. Дальше — легче. И мы пошли в столовую. Потому что после такой операции всем нужно было выпить чаю. А чак-чак, который мы, к счастью, сделали с запасом, ждал нас дома. И он был прекрасен. Почти так же прекрасен, как мысль о том, что ректор сидит в своём кабинете, ест мой чак-чак и думает обо мне. И пусть думает. Ему полезно. Для здоровья. И для всего остального.